— Я уже не могу работать. Мне нужно моё добро. Мне нужна моя земля. Они всё взяли у меня. Всё прахом пошло: моё имущество, земля, родные. У меня ничего не осталось. Ничего, кроме него. (Она показала на комнату Алексиса.) А я ненавижу его! И ненавижу себя! И ненавижу бога за то, что всё это — по его воле.
— А я жалею бога, — я, неверующая. Да, мне его жаль. Вы его предаёте. Ненавидеть, ненавидеть — одно только это слово у вас и осталось. Ничего другого вы не знаете. Если есть бог, он дал вам волю. Что вы с ней делаете?
— Я душу её в этой норе, в этой плоти, которую он мне дал. Я мщу ему. Он во мне? Ну, так я его изничтожу!
— Ваш бог — это какой-то скорпион. Если он не может уничтожить других, он сам себя уничтожает.
— Это верденский бог — нынешний.
— Мне больно от ваших слов. Оставьте меня! Вы хотите и меня уничтожить?
— Я недолго буду вам досаждать!
И она убежала.
В тот же день они покинули квартиру Аннеты. Весь дом с облегчением вздохнул. Жильцы вечно жаловались на это семейство. Аннету, мечтавшую избавиться от них, этот отъезд встревожил. Она попыталась узнать их новый адрес. Аполлина наотрез отказалась сообщить его, а когда Аннета предложила ей денег, бросила ей такое же грубое «нет».
На той же неделе их сосед по площадке, молодой Шардонне, приехал на два дня в отпуск.
Эти два дня он провёл в своей квартире, взаперти. Никто не видел его.
Но до Марка доносились звуки шагов, раздававшихся за стеной, и он прослеживал острым взглядом немую драму возвращения.
Кларисса была уже не той Клариссой, что в прошлом году. Вихрь безумия, закруживший её, умчался… Тихая, молчаливая, она вернулась в свою овчарню и замуровала себя в четырёх стенах своей квартиры и в ещё более непроницаемых стенах своей мысли. Она ходила взад и вперёд, из комнаты в комнату, так бесшумно, что не слышно было ни стука мебели, ни скрипа половиц… Как кошка… Ни в её глазах, без зрачков, как бы сплошь бархатных, блестящих, но без внутреннего света, ни под слоем румян, наложенным на бледные щёки, никто не мог бы прочесть её воспоминания, мечты. Но алчущий муж, который вернулся, чтобы вкусить от плода своего сада, не узнавал вкуса этого плода — не узнавал душу своей жены; вообще не одарённый наблюдательностью, он, однако, с первой же минуты заметил, что за фасадом дом уже не тот. Что-то случилось… Но что? И как узнать? Улыбающийся фасад не выдаёт своих тайн. Напрасно муж сжимает в объятиях жену. Он держит не мысль. Он держит только тело. Но что оно сделало, это тело? А мысль, немой свидетель — что она видела, чего хотела? Что она знает? Что скрывает от всех?.. Она никогда ничего не скажет. Он никогда ничего не узнает.
Они спокойно говорят о самых обыденных вещах. И вдруг голос мужчины начинает звенеть гневной ноткой. Без видимого повода. Он сам это сознаёт. И голос снова падает. Они молчат. Ему стыдно, что он выдал себя; при мысли, что он никакими силами не сможет вырвать у жены её тайну, в нём закипает гнев. Они как склеенные, они замурованы вместе. Он молча поднимается и выходит, хлопнув дверью. Кларисса сидит неподвижно, но Марк слышит немного спустя, как она сморкается: значит, плакала.
Когда муж, по окончании отпуска, уезжает, им нечего сказать друг другу; то, что они могли бы сказать, взорвало бы фасад жизни, который они так боятся расшатать. Как жить среди развалин, на разрытой снарядами равнине, которой уподобилась теперь их жизнь, если у них не останется даже фасада прошлого, к которому они могли бы прислониться и прилепить своё гнездо, — этого обманчивого воспоминания о том, чем они были?.. Они прощаются. Целуют друг друга сухими губами. Они любят друг друга. Они чужие.
И на той же неделе, последней неделе отпуска Аннеты, вернулась Лидия Мюризье.
Обе женщины, встретившись, снова почувствовали волнение и нежность. Они приникли друг к другу губами, раньше чем успели обменяться хоть словом. Но когда слово прозвучало, им показалось, что оно доносится из-за стены. И обе поняли, что, владей они даже ключом от единственной двери, разделявшей их, они не отперли бы её. Это было самое тягостное: между ними — барьер, они рвутся друг к другу, но ничего не хотят сделать, чтобы сломать этот барьер.
Лидия утратила аромат искренности, естественности, придававший поэтическую грацию её движениям. Она сурово глушила его, прикрывала траурным вуалем. Свою натуру она принесла в жертву покойному другу. Хмель горестного мистицизма первых дней был непрочен. Его печальное и болезненное очарование рассеялось. Такие переживания можно подогревать лишь искусственно. Сердце просит пощады, сердце хочет забыть. Чтобы приневолить его, надо посадить его на цепь и мучить. Теперь это раб, привязанный к жёрнову, подстёгиваемый волей. Лидия судорожно старалась думать о мёртвом:
«Думай о нём! Думай о нём!..»
Но и этого было недостаточно:
«Думай, как он!..»
