«У меня есть и свой собственный воздух. У меня под ногами твёрдая земля. В жилах у меня кровь моей матери, моей Ривьер».
Но река не была золотоносной[232]. И жизнь была трудной в ту зиму. Марку ни в чём не было удачи, да и здоровье сдавало, сказывались лишения. Он не хотел обращаться за помощью к матери, и даже когда она сама предложила ему деньги, он из глупого самолюбия отказался. Во-первых, он подозревал, что ради него мать отказывает себе в самом необходимом. Во-вторых, этот глупенький петушок не считал возможным принимать деньги от женщины… Разве мать — женщина?.. Да, для него — женщина!.. Он сухо отказался: «Не вздумай настаивать!» Она и не настаивала… Какие дураки эти мужчины… Она была очень рада, что Марк — мужчина.
Денег у Аннеты он не взял, но он ухватился за её мысли. Без них он чувствовал бы себя очень одиноко в ту суровую зиму и пропал бы от холода. Он грелся у этих мыслей, как у костра, которого никто не видит, которого, как он думал, не видит сама Аннета. Но мать была связана с ним тайными нитями. И она не могла не видеть, что в некоторых его суровых и сдержанных словах сверкает, точно в каменном угле, скрытый огонь. Она смутно догадывалась, что сделалась для сына предметом страстного и чистого, почти религиозного, преклонения. Она считала это нелепым, но в глубине души испытывала к сыну смиренную благодарность. Бойцам бывает нужна иллюзия любви и почитания… «Non sum digna…[233] Но я всё же благодарна тебе, мой маленький рыцарь…»
Эта необычайная, невысказанная душевная близость помогала молодому бойцу в нужде и в одиночестве держаться на поверхности тёмных и холодных вод и не тонуть… Но у него мёрзли ноги! Однажды поздно ночью он шёл по улице, топая ногами от холода, и вдруг увидел сквозь туман на плохо освещённом углу тротуара словно бы знакомую фигуру. Он быстро отошёл в сторону, чтобы незаметно рассмотреть её. Он не ошибся: это была она — Рюш. Прислонившись к закрытому газетному киоску — так, чтобы на неё не падал свет электрического фонаря, — она, видимо, подстерегала кого-то, кто должен был выйти из дверей дома напротив. Она прижалась к киоску и лишь слегка подалась вперёд из своего укрытия. Марк в изумлении остановился в нескольких шагах и спрятался. Улица была безлюдна. Часы показывали час. Рюш не двигалась. Её взгляд был прикован к закрытой двери… Наконец, дверь приоткрылась. Рюш чуть не выскочила из засады. Правая её рука вынырнула из темноты и вытянулась вперёд, но Рюш сейчас же её отдёрнула — человек, который вышел из дому, был не тот, кого она ждала… Она снова притаилась, прислушиваясь к удаляющимся шагам незнакомца. И Марк тоже притаился. Но он видел руку — и понял всё. Он подкрался к киоску, обошёл его и схватил Рюш за руку. Она испуганно подскочила, затем пришла в ярость и стала молча отбиваться, вонзаясь в Марка ногтями. Марк крутил ей руки и в конце концов вырвал револьвер. Он прижимал её к стене, но женщина была в бешенстве — она нагнулась и стала кусать ему руку, а он шептал ей прямо в затылок:
— Рюш! Это я, Марк! Рюш, милая, не бойся!.. Ну, отдай же!
После короткой, но ожесточённой борьбы бесноватая почувствовала себя побеждённой, сдалась, перестала дёргаться и разразилась рыданиями. Она заливалась слезами, а Марк, прижимая к своей груди её мокрый рот, шептал:
— Да ну же! Ну же!
Он взял её за подбородок и, не найдя своего носового платка, вытер ей, как нянька, щёки и нос пальцами: она была сломлена и не мешала ему. Он нахлобучил ей на лоб шляпку в форме каски, съехавшую на сторону, привёл в порядок её расстегнувшееся пальто и, убедившись, что она больше не сопротивляется, просунул руку ей под локоть, крепко сжал его и потащил её за собой. Она шла, как сомнамбула… Куда они шли? Они не знали. Рюш об этом и не думала. Куда шёл он, туда и она. Она пересекала улицы не глядя, покорно поворачивала направо, налево. Какое ей дело? Ей и на дне реки было бы не лучше и не хуже. Марк говорил машинально; ни он, ни она не слышали, что он говорит. Он всё думал: «Что же мне с ней делать?..» Отвести её к ней домой? Оставить её одну в таком состоянии было бы и бесчеловечно и неосторожно. Ноги сами привели его на улицу Кюжас, к гостинице, где он жил. У самых дверей он сказал:
— Поднимайся!
И подумал вслух:
— Каждому свой черёд!
Теперь Рюш была доведена до отчаяния — пришёл его черёд дать ей приют.
Она ничего ему не сказала, ни единым движением не выразила ни отказа, ни согласия. Она поднялась по лестнице.
Они вошли в жалкую, грязную, неприбранную комнатушку, и Марку стало стыдно, что Рюш всё это видит… Но она ничего не видела — она стояла, точно окаменев. Он усадил её на кровать. Она делала все движения, какие он заставлял её делать, но безучастно, руки её повисли, как плети. Марк хмурил брови, кусал губы и, наконец, решился. Он снял с неё шляпку, расстегнул пальто, распустил шнурки на ботинках и уложил её на кровать. Теперь у неё наступила реакция, нервы не выдержали, всё её тело сотрясал озноб. Марк прошептал:
— Ложись под одеяло! Дай, деточка, я тебе помогу!
