Он приподнял её, чтобы постелить постель. Она позволила себя раздеть — глаза её были открыты, но смотрела она отсутствующим взглядом. Её худые плечи не чувствовали прикосновения неловких пальцев, которые её раздевали. Он прикрыл её всем, что только нашлось у него в чемодане тяжёлого и тёплого из платья. И покуда на спиртовке согревалось питьё, он сидел возле кровати и, сунув руки под одеяло, согревал ей окоченевшие ноги. Оба были измучены и оба неподвижны. Марк вышел из оцепенения, как только зашипела вода, выливавшаяся из чайника на огонь. Он встал, приготовил грог и приподнял Генриетте голову, чтобы заставить её сделать несколько глотков. Сначала жидкость вылилась у неё изо рта и побежала по подбородку и вдоль шеи. Горячий грог привёл её в чувство. Она посмотрела на Марка и, наконец, увидела его. Она заглянула в его встревоженные глаза, заметила дымящийся стакан в его руке, — он в это время неловким движением пытался влить ей в рот ложку горячего питья. Она открыла рот и глотнула, как ребёнок. Лёгкая краска проступила у неё на щеках. Слабым движением руки она отвела ложку. Марк с облегчением следил за тем, как она возвращается к жизни. Он крепко сжал ей виски и сказал:
— А теперь спи! Тебе тепло?
Почти в тот же момент он заметил, что голова её лежит на подушке с грязной наволочкой, и ему стало ужасно неловко. Но, вместо того, чтобы скрыть своё смущение, он сказал:
— Извини!
И пошёл за чистым полотенцем, чтобы подложить ей под голову. Его наивное смущение вернуло Рюш к жизни. Приподняв краешек полотенца, она даже улыбнулась, стащила его, сбросила на пол, прижалась щекой к подушке и закрыла глаза.
Марк подождал ещё минуту, затем, увидев, что она успокоилась, кое-как устроился на двух стульях и потушил свет.
В темноте раздался голос Рюш:
— А ты? Где же ты будешь спать?
— Не беспокойся! Я отлично устроился.
— Ты не уснёшь на стуле.
— Мне не впервой.
— Подвинь по крайней мере стул к кровати. Иначе ты свалишься!
Он устроился на двух стульях рядом с кроватью, ногами в головах у Рюш, почти упираясь головой в её ноги.
— Подержи мне ноги! — сказала Рюш. — Так хорошо!
Он опять начал греть ей ноги. Спустя некоторое время она сказала:
— Ты хороший.
— Не знаю… Не думаю…
— Когда я говорю: «хороший», я тебя сравниваю…
— С кем?
— С другими кобелями…
— Да ведь и я кобель…
— А я сука.
— Да, сегодня ты была сукой.
— И всё-таки не сумела прогрызть ему брюхо!
Она стала бить ногами по постели.
— Ладно, ладно, довольно! Не дрыгай ногами. Не вырвешься!
Он крепко сжал ей щиколотки.
— Послушай, Марк, я хочу, чтобы ты знал всё, раз уж судьбе угодно было, чтобы ты попал в мою паутину…
— Не надо мне ничего знать… Да и что тут знать? Какая-нибудь дурацкая история обманутой любви, если только можно это назвать любовью…
— Да! Я это так и называю… А какая мне разница, так это называется или иначе? Он меня хотел, и я его хотела. Он меня взял, и я взяла его. А теперь он меня бросает, я ему надоела. Он хочет другую, он берёт другую. Я хочу его убить…
Марк проворчал:
— Рюш, с этими глупостями кончено? Это больше не повторится?
Рюш проглотила слюну и, несколько раз глубоко вздохнув, сказала:
— Кончено. Да. Сорвалось. Таких вещей два раза не делают… Но я должна тебе всё рассказать, чтобы облегчить себе душу, чтобы отомстить.
— Милая ты моя, да они мне противны, твои истории! Молчи!.. И потом я больше не могу, я хочу спать. Я умираю…
Рюш нервно рассмеялась:
— Ну и что же?.. Умирай!.. Но только выслушай!.. Меня это не трогает, что тебе противно. Мне тоже противно… И тут я тебе ещё утру нос… (Она схватила его за оба уха и стала возить носом по простыне.) Ты мой ньюфаундлендский пёс! Ты вытащил меня из воды — против моей воли, но вытащил… И на свою голову! Теперь ты должен довершить спасение, ты должен выпить всю чашу моей горечи.
— Ладно! — покорно сказал Марк.
И тотчас заснул. А Рюш, сидя в постели, склонясь над ним, с яростью выкладывала ему свою историю. Чтобы привлечь его внимание, она время от времени запускала дрожащие пальцы ему в волосы и трясла за голову. Но сон был сильней. Марк воспринимал поток её слов лишь как беспокойную колыбельную… Ему снилась ночь на море… И последнее, что ещё задержалось в его сознании, это ноги, которые он сжимал и которые двигались, двигались и извивались, как руки, покуда она говорила…
