Хотя Рюш и знала, что Марк давно уже ничего не слышит, всё же она досказала свою историю до конца. И только тогда, вдоволь наговорившись и опустошив себя, она остановилась. Когда мельница внезапно умолкла, Марк задвигался во сне. Стул, на котором лежали его ноги, опрокинулся. Рюш удержала Марка за поясок и, обхватив обеими руками вокруг бёдер, втащила его, спящего, в кровать, рядом с собой. Он был одет, но разут. Она положила его босые ноги на подушку, рядом со своей щекой, а его голову к своим ногам. И тоже заснула. Так провели они ночь рядом, — она под одеялом, он на одеяле. Оба изнемогали от усталости. Они спали, как умеют спать только в этом возрасте, — семь часов подряд, не пошевельнувшись. Около одиннадцати утра они проснулись, — оба одновременно и в том же положении, как легли.
Марк был изумлён. Одним рывком он сел на кровати и, увидев, что щека Рюш прижимается к его ногам, быстро подобрал их под себя, бормоча:
— Извини, извини!..
Рюш рассмеялась, сказала:
— Спасибо!
И тоже села на пятки, как он.
Так они и сидели на кровати, точно китайские болванчики, и смотрели друг на друга.
— Мне стыдно перед тобой, — сказал Марк.
Рюш потёрлась носом о нос Марка.
— Ну и стыдись, ну и стыдись, глупый мальчишка!.. Лучшей подушки у меня никогда ещё не было… Как я чудесно спала! Я умылась, я освободилась от всей дряни, которая меня отравляла. Ты, конечно, ничего не слышал и не запомнил из всего того, что я тебе высыпала ночью на голову…
Марк попытался вспомнить:
— Ни единого слова.
— Неважно! Я тебе всё вывалила. Как хочешь, друг мой, но когда-нибудь ты всё припомнишь, по кусочкам. Ведь я говорила тебе прямо в ухо, я тебе всё вдула в мозг.
— Хорош подарок!
— А что? Только тогда и становится легче, когда переложишь своё бремя на кого-нибудь другого.
— И тебе стало легче?
— Мне стало совсем легко. Желудок пуст. Сердце свободно. Я чиста и свежа.
— Ну, тогда ладно. Я молчу.
— И отлично делаешь! Если бы ты теперь посмел намекнуть на что-нибудь, связанное с этой ночью, я бы стала всё отрицать. Я отрицаю… Только посмей!.. Ничего не было, ровно ничего.
Она поддразнивала его. Он только рот раскрыл, глядя на это самоуверенное, смеющееся, отдохнувшее лицо, на котором ночные судороги не оставили никаких следов.
— Чёртовы бабы! — сказал он. — У них семь душ и семь лиц.
— Это ещё очень мало, — заметила Рюш.
Она сжала ему руками лицо и ущипнула за щёку:
— Славный ты мой мальчик!.. Маленький мой мальчик!.. Какой же ты худой!.. Как я тебе благодарна!.. Ты не можешь себе представить!.. Даже и не пытайся! Пусть лучше я одна буду об этом знать.
— Я тоже это отлично знаю.
— Скажите пожалуйста!.. Каков наглец! Глупый хвастунишка! Теперь он станет требовать, чтобы я признала его услуги… Ещё, чего доброго, потребует, чтобы я ему заплатила…
— Конечно, потребую! Плати!
— Ростовщик!.. Говори, сколько!
— Обещай мне никогда больше этого не делать.
— Я буду спрашивать у тебя позволения.
— А если я не позволю?
— Я подчинюсь.
Внезапно за шуткой последовал твёрдый, серьёзный тон и открытый взгляд, говоривший:
«Довольно шуток!»
— Ладно! — сказал Марк. — Помни, что ты обещала.
Они взялись за руки.
— А теперь, — сказала Рюш, вытаскивая ноги из-под одеяла, — давай есть! Я чертовски проголодалась…
И она соскочила на пол…
Марк был в затруднении. В кошельке у него было пусто. Рюш догадывалась об этом. Она нагло заявила:
— Беру тебя на содержание. Я плачу!
Марк энергично запротестовал.
— Миленький, ты должен будешь подчиниться. Иначе наше соглашение пойдёт прахом! Я снова становлюсь убийцей.
Марк стоял на своём.
— Закрой рот! Откроешь его за тарелкой.
— Рюш, ты хочешь меня унизить.
— Ну, разумеется! Это тебе очень полезно для здоровья. Ты же лопаешься от спеси. Значит, надо её сбить. Меня-то ты отмыл? Каждому свой черёд!.. А скажи, пожалуйста, правда, что за тебя никогда ещё не платила женщина?
— Конечно, нет!
— Вот и отлично! А я за тебя буду платить!
Она потирала руки, она кружилась, она взяла его под руку и ущипнула, когда они спускались по лестнице; наконец, они вышли на улицу.
В студенческом ресторане они ели мясо с кровью. Кроме того, что значилось в общем меню, Рюш потребовала пирога, маслянистого сыра бри и бутылку старого бонского. В её глазах сверкала лукавая насмешка. Сопротивляться ей было бы опасно. Марк смирился. Он предоставил ей делать всё, что она захочет, и был доволен. Его сознание отяжелело; оно молчало, как сторожевая собака, которую перекормили. Хорошо было всё-таки хоть раз наесться досыта!
Из ресторана Марку надо было идти на работу. Рюш сказала ему:
— Дай-ка мне твой ключ!
Вечером он застал её у себя в комнате. Она чинила его рубашки и носки. Она вытряхнула всё, что лежало в ящиках и в чемодане. Бумаги и вещи были навалены на кровати, на обоих стульях, на полу. И не всё было чисто, далеко не всё! Марк обычно запихивал грязное бельё в угол стенного шкафа. Рюш всё вытащила, рассортировала, подсчитала, пересмотрела и даже кое-что выстирала в тазу. Перед окном, на верёвке, сушились тельники и носовые платки.
