Марк снова оказался брошенным в чан, в котором идёт непрерывное брожение. Он переживал в ту пору неистовство молодости, когда «хочет в буре слёз излиться переполненное сердце, но тем оно полней грозой, и всё в тебе звучит, дрожит, трепещет…» Марк приобщался к тем стихийным силам, о которых возглашал в своей «Песне странника в бурю»[234] молодой, с развевающимися на ветру волосами, франкфуртский Прометей. Увы, Марк не был наделён его великолепным поэтическим даром! Ещё меньше обладал он его преимуществами богатого молодого буржуа, который знает голод лишь духовный, но не представляет себе, что такое пустой желудок, истощение, изнуряющий труд ради куска хлеба. Марк чувствовал, что он переполнен бурлящей силой, он ощущал своё слияние с Природой, единой в доброте своей и в своей злобе:
Гений-демон не покидал его… Он неистово бил крылами. Но (довольно лгать, поэты!) жаворонок вьётся и поёт в вышине только потому, что опьянел от зёрен, наворованных внизу. Ты, Прометей с берегов Майна, ты никогда не знал в них недостатка! Но Марку, как парижским воробьям, приходилось искать свои зёрна в лошадином помёте. (Да и помёт этот попадается всё реже: город пропах автомобильным бензином.)
Марк безрассудно себя растрачивал, он сжигал себя, его молодой организм не получал ни достаточного питания, ни необходимого отдыха. С трудом удалось ему найти временную, плохо оплачиваемую и утомительную должность агента по продаже и установке радиоприёмников. (Как все молодые люди его возраста, даже наименее способные к техническим наукам, он неплохо разбирался в разных механизмах.) Итак, Марк попал в число тех, кто крутит машину, изготовляющую духовное варево на пропитание новому человечеству. Она забивает голову смесью из шума, музыкальных звуков, шипения, скрипа, гула, электрических разрядов, свиста, от которого лопается барабанная перепонка, — всем этим вавилонским столпотворением. Проповеди, рекламы аптекарей и трибунов, ярмарочные выкрики балаганных и политических зазывал, джаз и церковное пение, модные танцы и симфонии — всё это нагромождается одно на другое, в два, в три, в пять этажей, парад корнет-а-пистонов и рожков («Ах, как я люблю военных!») рядом с Девятой симфонией Бетховена, предвыборная кампания на мотив из Дебюсси и мощная глотка коммивояжёра из Тулузы, который состязается с vocifero[236] какого-нибудь миланского тенора… Это всемирная абракадабра на волнах разной длины. Она обратила карту Европы в головоломку: все языки и все расы смешаны, замешаны и раскатаны в единое месиво, и название ему можно найти только в Капернауме. Но надо также подумать (нет худа без добра!) о доходящем до галлюцинаций экстазе бедных, старых, заброшенных, прикованных к дому Шульцев, когда из беспредельности мира к ним в кровать залетают божественные вестники…
Марку приходилось целый день возиться с этими эоловыми бурдюками. После работы его лихорадило от переутомления, от шума в ушах. Казалось бы, его слуху — слуху молодого Зигфрида — открываются все содрогания леса. Но это были не те прекрасные свежие леса на берегах Зиля, где отдыхало вещее ухо Вагнера. Марк слышал звуки грузовика, везущего железные брусья; звуки рельсов, расшатываемых тяжёлым трамваем; всё, что его окружало, всё, к чему он прикасался, всё издавало звуки, даже листик, который он мял между пальцев. Он подскакивал, когда звенели стёкла. Самый воздух наполнял шумом его уши… Он потерял покой!.. И нет такой дыры, где можно было бы погрузиться в небытие… Вот это они и есть, те звуки небес, что сулили нам так мало понимавшие в музыке великие лжецы Греции и Рима, у которых были заткнуты уши (они ничего не слышали!). Боже милостивый! Кто вернёт нам тишину, смерть без шума, спокойную могилу?!
