Марка загнали в эту гостиницу нужда, усталость, отвращение. Бывают минуты, когда отвращение настолько остро, что всецело тебя поглощает. Тогда уже не смотришь, что воняет больше, что меньше: всё воняет… Марк снял комнату в том углу, что подальше от лестницы, предпоследнюю в конце коридора, — туда меньше проникало шума, но и меньше воздуха и света. Стёкла в окне пожелтели. Окно выходило на грязную стену в маленьком дворике, куда не заглядывал луч солнца. Чтобы преградить доступ тошнотворному запаху, окон почти никогда не открывали… Последнюю по коридору комнату, рядом с комнатой Марка, занимала одна молчаливая особа. Её тоже не бывало по целым дням. Она приходила поздно, запиралась, работала, читала до поздней ночи и почти не спала, — как он. (Через перегородку, тонкую, точно листик, Марк улавливал каждое её движение.) Особа не производила никакого шума. Он бы так и не знал её голоса, но она говорила, стонала и даже кричала во сне. Женский голос — лёгкий, прерывистый, с разнообразными жалобными и гневными модуляциями. В первое время, когда его будил поток слов на непонятном языке, он думал, что она не одна, и возмущённо стучал в стенку. Тогда она умолкала, и Марк слышал, как она ещё долго ворочается в постели, тоже страдая бессонницей. Он раскаивался в своей грубости, ибо отлично знал, что такое для труженика несколько часов сна, и не мог не испытывать угрызений совести оттого, что помешал другому спать. Он представлял себе (и не без оснований), как женщина, чей монолог он только что оборвал, делает судорожные усилия, чтобы не заговорить снова. И действительно: иностранку оскорбляло грубое пробуждение, в темноте у неё горели щёки. Не потому чтобы ей было неприятно беспокоить соседей, — она питала полнейшее презрение ко всему окружающему. Нет, она сердилась оттого, что выдала себя во сне. И до самого утра она нарочно не засыпала.
С течением времени они привыкли друг к другу. Он заставлял себя молча терпеть эти потоки слов по ночам, и в конце концов они даже стали ему приятны. Голос был красивый, строгий, глуховатый, то резкий, то печальный. Марк стал испытывать жалость. Ещё одна душа несла непосильное бремя! Он не знал, что сам был для соседки явлением того же порядка. Она за стеной тоже слышала, как он говорил и метался во сне. Но она его не будила, а он, проснувшись, уже ничего не помнил. Многие в доме разговаривали, метались во сне и сквозь храп извергали невнятные слова. Все эти усталые тела, которые варились в котле забытья, тяжело переваривали свои развращённые, поруганные, израненные, жадные и измученные души, молили кого-то о пощаде или лаяли на приснившуюся дичь.
Организм Марка был истощён, и ночной бред принял у него хроническую форму. Бедность, недоедание, жизнь в нездоровом помещении, изнурительный труд, мучительные и неутоляемые желания, жар во всех внутренностях и огонь в мыслях. Марк делал непрерывные отчаянные усилия, чтобы совладать со своим душевным хаосом, но делал их в пустыне, вдали от какого бы то ни было человеческого существа. Это убийственное одиночество отдавало его во власть жгучей лихорадки, и она высасывала все соки из его тела и из его мозга. Он разучился спать. Он стал злоупотреблять наркотиками. И вот стоило ему теперь погрузиться в сон, как начинался бред. В минуты проблесков сознания он видел, что катится вниз, и изо всех сил старался выбраться. Он просыпался растерянный, смертельно усталый, с ощущением тошноты, преследуемый галлюцинациями слуха. Всё шумело вокруг него, шумели самые ничтожные предметы, едва он их касался, — железные прутья кровати, окно, подушка. Его лихорадочно напряжённый слух улавливал еле слышные колебания воздуха и безмерно их усиливал. Марк с тревогой говорил себе: «Я схожу с ума». Он боролся несколько ночей кряду, а днём, когда лихорадка спадала, валялся на поле битвы обессиленный, в полной прострации. Он и этой ночью всё не сдавался. Он вскочил и крикнул: «Нет!» Он ногтями отрывал врага от своих висков и затылка…
Дверь отворилась. К нему прикоснулись женские руки. Сначала он был удивлён, потом сердито дёрнулся. Но женщина держала его руки, как в тисках. Марк пришёл в бешенство. Он нагнулся и укусил её. Зубы впились ей в руку, чуть выше большого пальца. Но другая рука освободилась и ударила его под подбородок. Он разжал зубы и, оглушённый, свалился на подушку. Над ним склонилась молодая женщина. Упираясь коленом в край матраца, чтобы не потерять равновесия, она обвила руками его шею и певуче проговорила:
— Успокойся, мой мальчик!..
