В довершение всего Марк ещё пристрастился к эфиру — его научил один субъект — и это вконец расшатало его здоровье. У него бывали судороги и кошмары; его обострённое сознание распадалось, он терял точку опоры, он терял своё «я», снова находил его по кусочкам, и они носились перед ним в головокружительном вихре. Впрочем, это была общая болезнь европейского сознания, — последствие безмерного, безудержного и бесплодного перенапряжения военных лет, — и интеллигенты культивировали её, как они культивируют все болезни сознания. (Да не является ли болезнью и само сознание?) Она встречалась всюду — от северных морей до морей Африки, у Джойса, у Пруста, у Пиранделло, у всех, кто умеет играть на дудке и заставляет плясать под свою дудку мещан во дворянстве, интеллигентов-выскочек. Удивительно было не то, что они этой болезнью заболевали, а то, что профессионалы мышления, профессора и критики, ограничивались тем, что регистрировали самый факт её появления. Чтобы показать, что и они не отстали от века, они даже стали курить этой болезни фимиам, в то время как обязаны были бороться с ней, обязаны были спасать здоровье европейского мышления, — в этом-то и заключался весь смысл их существования. Марка не слишком привлекали ни неврастенический снобизм франко-семитского гермафродита с бархатными глазами, ни паралитическое бесстыдство ирландца. В глазах Марка гораздо больше очарования имел другой недуг: распад личности, как он показан у подверженного галлюцинациям сицилийца Пиранделло. У Пиранделло этот процесс сопровождается мощными взрывами, которые вызывают распад и сливаются с ним. Марку это было ближе по духу. Но если подобный бред не опасен для писателя, который может от него освободиться, — в особенности когда писатель достиг зрелости, — то для молодого человека, едва сформировавшегося, живущего в постоянной лихорадке, слабого здоровьем, изнурённого трудом, недоеданием и душевными муками, он таит смертельную опасность.
Мужественный юноша боролся изо всех сил, не прося пощады, не взывая о помощи. Задыхаясь, сжав кулаки, повиснув над бездной, он видел страшный распад мира, лежавшего в глубине могилы. Он чуял запах тления, распространяемый трупом цивилизации. От священного ужаса и от удушья он едва не свалился в эту могилу. Его сотрясали мощные взрывы, и со слепой и пламенной верой он ждал, когда изо рта разлагающегося трупа прорастёт прямой зелёный стебель, несущий в себе зёрна новой жизни, нового мира, который придёт. А он непременно придёт! Он должен прийти!..
«Я чувствую его жжение в моём чреве. Либо я умру, либо дам ему жизнь! Даже если я умру, я всё же дам ему жизнь. Он возникнет и забьёт ключом!.. Он и есть я, живой или мёртвый, поток материи, поток обновлённого духа, вечное Возрождение…»
Маленькая гостиница в Латинском квартале жила, как в лихорадке. По ночам её наполняло мушиное жужжание. В доме было слышно всё, сверху донизу: как хлопают двери, как скрипят полы и кровати, как глупо хохочут пьяные девки, как ссорятся и целуются на тюфяках. Точно ты сам участвуешь во всём этом, и все участвуют за тебя. Можно было утонуть в поту всех этих тел. Не было сухого места на простынях. Всё стадо на них перевалялось…
