Следствие задержало Аннету в Лондоне на три недели. Тимон погиб при загадочных обстоятельствах во время перелёта из Лондона в Брюссель: он выпал из самолёта. Убийство это или самоубийство? Таинственная рука похитила все бумаги, которые могли бы помочь раскрытию тайны. В течение этих трёх недель Аннета была поглощена своими обязанностями по отношению к умершему, приведением в порядок того, что стало разваливаться без хозяина. Её мучили угрызения совести: если бы она не уехала, если бы он не был одинок, быть может он бы не погиб?.. Эти мысли терзали Аннету, но она ими ни с кем не делилась. Вернувшись в Париж, она увидела, что Марк и Ася запутались в страсти, которая изо дня в день ткала вокруг них свою паутину. Но что теперь можно было поделать? Разлучить их? Слишком поздно! Предупредить их об опасностях? Они их видели. И то, что об этих детях знала она — и, быть может, она одна, — захватывало в сети и её самое. В своей исповеди, неудержимой, как наводнение, Ася открыла ей всё, — не только самое худшее, но и хорошее, редкостное, затаённое, — то, что гордая женщина раскрывает трудней всего, — и всем этим она затопила сердце матери. Аннета сумела сразу, взглядом знатока, рассмотреть эту дикарку во всей её наготе, понять ту суровую жизнь, на которую она с такой твёрдостью обрекла себя в изгнании, её одиночество, нищету, которую она приняла без колебаний, её безусловную правдивость, её честность по отношению к самой себе. Ничто не могло бы сильней расположить Аннету. Рядом с этой нелегко дававшейся добродетелью «чистота» в буржуазном понимании этого слова представлялась ей чем-то второстепенным. Если Ася поддавалась обманам страсти, если даже это могло случиться с ней и впредь, то всё это лишь порывы ветра, который проносится по поверхности, не затрагивая сущности, не затрагивая цельности её правдивой и верной души. Над Асиным прошлым Аннета ставила крест… (Но она знала, что её сын креста бы не поставил. И в этом была одна из опасностей.)
Опасностей, разумеется, было много, даже слишком много, и не все они исходили от Аси. Марк тоже таил в себе опасности, хотя, впрочем, иного рода. Аннета побоялась бы доверить ему (как говорила Ася, сама тому не веря) девушку наивную и неопытную. Он не умел держать себя в руках, ему не хватало уравновешенности, осторожности, чувства справедливости, ему не хватало доброты и подлинной человечности. Всё это Аннета видела. Она знала своего сына. Он был слишком молод, и на нём сказывался слишком ранний, неполноценный, но жестокий жизненный опыт. Он сможет стать лучше и будет по-настоящему хорошим позже, значительно позже, — в сорок лет. Тогда, пожалуй, он будет способен понимать молодую женщину и руководить ею. А сейчас они только сведут друг друга с ума, они замучают друг друга и даже, чего доброго, загубят… Между тем Марку нельзя было оставаться одиноким. Длительное одиночество в ожесточённой борьбе с отравленной средой было противоестественно, и одних его молодых и подорванных сил не хватало для такой борьбы. Ему нужна была помощница, подруга, уже закалённая в борьбе, старшая сестра, — отчасти мать, отчасти брат, — которая умела бы залечивать его раны и в случае надобности бороться рядом с ним. Могла бы Ася быть такой женщиной? Могла бы. А сумела бы? Это вызывало сомнения. Да и как можно требовать от молодой женщины бескорыстия в любви, когда мужчина не бескорыстен и когда бескорыстие может быть затуманено страстью? (Страсть прямо противоположна бескорыстию; страсть распоряжается другим, как самой собой.) Только годы и тяжкие испытания могут научить этому тех, кто способен научиться. Ну, а почему бы этим двоим не научиться? В сына своего Аннета верила. А в ту женщину? А почему, собственно, в неё не верить? Ася завоевала право на её доверие. Хотя бы тем — и даже главным образом тем, — что рассказала о себе всё, способное оттолкнуть от неё. Во всяком случае, она шла на риск открыто, всё было обнажено, ничто не было замаскировано грошовыми добродетелями, как у стольких женщин и девушек, у которых в тихом омуте неведомо что таится. И то, что было в ней опасного, возмещалось значительными достоинствами — тоже открытыми и обнажёнными. Рисковать так рисковать; если бы Аннета была на месте Марка, она бы знала, что предпочесть. Следовательно, она могла предвидеть выбор Марка. И осуждать этот выбор было бы недобросовестно. Если бы мать и захотела оградить своего сына от мук, которые она предвидела, всё равно она не могла бы оградить его от его собственной смятенной души и от судьбы, которую сама ему уготовила… Итак, милые мои дети, идите навстречу своей судьбе! Не стоит пытаться преграждать ей дорогу. Благоразумнее и вернее — протянуть ей руку, воззвать к её наиболее благородным силам, поверить в них и сказать ей: «Я в тебя верю. И моя вера тебя обязывает».
