Бедные дети! До сих пор каждому из них приходилось спасать только одного себя… И это было не так уж мало! Какими боями и какой ценой заплатили они за то, чтобы выбраться из-под развалин гибнущего мира!.. Но стоило ли так бороться, проходить через столько самоотречений, через столько унижений, через такой позор и каждый день начинать сначала только ради своего «я», ради этого жалкого «я», обездоленного, поруганного, пылающего, разбитого, изнемогающего от усталости, ради этого «я», которое владеет вами, преследует вас и которое вы не любите!.. А теперь? Может ли быть чувство более восторженное, более опьяняющее, может ли кровь приливать сильней, чем теперь, когда говоришь себе: «Спасай другого!.. Он мой!..» Принадлежит ли он мне, или я ему? Я ли присвоила его, или он меня? Не обманывает ли меня страсть, не желающая сознаться в своём эгоизме? Так или иначе, это эгоизм расширенный, это индивидуализм вдвоём. Открывается выход в море. Но открывается он из глубины фиорда. Надо, чтобы ладья любви покинула фиорд…
А ладью любви не тянет в открытое море. Сильный ветер внезапно улёгся, в фиорде спокойно. Ладья покачивается в своей золотой лужице.
Откуда же придёт спасение? От какого непредвиденного порыва ветра, от какого водоворота, центр которого будет проходить через любовь? Понадобится ли, чтобы борьба разгорелась между самими влюблёнными? Понадобится ли ненависть для того, чтобы любовь опомнилась, чтобы снова надулись её паруса и ладья унеслась в морскую даль? Вперёд, суровый всадник, оседлавший жизнь! Вонзи ей шпоры в бока! Вонзи их в бока этим детям! Мир движется вперёд, только когда его пришпоришь. Надо двигаться! Если остановишься, то упадёшь… Нет, ты не упадёшь! Тебя поднимут страдания.
Это был страдающий мир! Целые народы погибали от угнетения и от нищеты. Страшный голод пожирал народы Поволжья. Над Римом занесены секира и прутья чёрных ликторов. Из тюрем Венгрии и Балкан доносятся придушенные вопли истязаемых. Старые страны свободы — Франция, Англия, Америка — позволяют насиловать свободу и поддерживают насильников. Германия убила своих «предтеч». И в берёзовом лесу, под Москвой, угасает ясный взор Ленина, меркнет его сознание. Революция теряет своего кормчего. Кажется, будто ночь надвигается на Европу.
Что значат судьбы этих двух детей, их радости, их горести? Что значат в море судьбы двух капель воды, слившихся в одну? Прислушайся к ним! Ты услышишь рокот моря. Всё море заключено в каждой капле. В ней отражаются все его волнения. Если бы только каждая из капель захотела, сумела слушать!.. Иди сюда, наклонись! Приложи ухо к влажной раковине, которую я подобрал на берегу! Целый мир в ней плачет. Целый мир в ней умирает…
Но я уже слышу в ней и первый крик новорождённого.
Первая пора любви пьянила. Медовый месяц палил как июльский зной. Скрытым огнём, хмельным дурманом был полон этот мёд. С каких цветов собирали его две наши пчелы? Уж конечно, не с одних только весенних. Обе до срока вкусили нектары лета, а среди них немало терпких и жгучих. Сила молодой любви, смешав их, создала волшебный напиток. Всё было ново, всё было чисто, всё было пламя. Чего только не обновляет и не очищает пламя! (Но много ли остаётся потом?)
Обезумевшие птицы, они проводили дни и ночи, впившись друг в друга коготками, не разжимая губ, дыша одним дыханием; дни и ночи они были рядом, бок о бок, как два протараненных до самых недр корабля. Всё это время Ася и Марк провели взаперти, не закрывая единственного окна спальни, никуда не выходили и никого не пускали к себе, измученные, ненасытные хищники.
Аннета, которой удалось к ним проникнуть, застала их в постели; пьяные, с блуждающими глазами, счастливые и разбитые, горя лихорадкой и страстью, они и не думали прятаться. Ася, обхватив голову её мальчика, мерила непрошеную гостью ревнивым и злобным, свирепым, жадным взглядом. Но Аннета посмотрела на них с нежностью, прижала к себе и, не скрывая улыбки, в которой сквозила тревога, сказала, покачивая головой:
— Бедняжки вы мои… Не склюйте сразу весь урожай! Оставьте хоть немножко про чёрный день!
