Марк недавно простился с ней. Она собиралась выйти вслед за ним. Они только что уступили обычному порыву. Штора в спальне осталась спущенной. За окном солнце, шум улицы. Асе всё казалось противным; она сидела на кровати вялая, без единой мысли, ей было немного грустно. В спальне стояла духота. Ася подняла штору. Солнце хлынуло в комнату. Она посмотрела на себя в зеркало и, закинув руки, стала поправлять волосы; яркий свет резал глаза, и она зажмурилась. И в краткий миг, пока веки опустились и поднялись, — всё рухнуло… Когда Ася раскрыла глаза, это был уже другой мир, другая планета; мгновение не просто сменилось другим мгновением, — между ними был разрыв, чудовищный провал. Женщина с глазами, как у слепца, нащупывающего тропинку, не знала, в какую сторону идти — где её дом, её любовь. Голова закружилась. Опустившись на скамеечку, Ася прислонилась к стене. У неё недостало даже сил разомкнуть сцеплённые на затылке руки. Они давили на неё, как камень на кариатиду. Оцепенев, глядела она прямо перед собой. Ничего не видела, ни о чём не думала. Думала ни о чём. Ничего в сердце. Ничего в мыслях. Пустота, полная пустота. Прошлое бесследно исчезло, когда Ася попыталась вернуть его, ухватиться за что-то. Она летела с высокой башни, у неё застыла кровь в жилах — всё стало чужим: и он, этот мужчина, и его тело, которое прикасалось к ней, и воспоминание о собственных восторгах, и эта нагая покорная женщина, эта Ася… «Любить… любить…» — бессмысленно повторяла она два мёртвых слова. Ни трепета, ни отголоска чувств — ничего. Она сказала себе:
«Я сошла с ума. Ведь я знаю, что любила!..»
Но смятенное сознание отвечало:
«Что?.. Что это такое? Не понимаю…»
Как потерянная провела она долгие часы в своём углу, без движения, сжавшись в комочек. Смеркалось. Бой часов на церковной башне напомнил ей, что скоро вернётся «он». Ася вздрогнула, вскочила. Она умылась, причесалась, постаралась придать лицу обычное выражение. Но в глубине хмуро и жёстко глядевших на неё из зеркала зрачков она снова увидела ту же страшную пустоту! Она поспешила набросить на неё завесу. Она не могла показать эту пустоту неприкрытой… Жалела Марка? Или боялась себя?
Он ничего не заметил (влюблённые полны своим «я»), и эта слепота эгоизма ещё больше углубила пропасть. Обида сорвала завесу, под которой Ася старалась укрыться от него, он заглянул ей в глаза и с изумлением увидел там пустыню. Но завеса опустилась снова. Он больше не пытался её раздвинуть. На все вопросы Ася отвечала:
— Ничего.
Он не стал настаивать. Ему было не по себе.
Ночью он держал в своих объятиях мёртвое тело, мёртвое, хотя оно и безучастно позволяло делать с собой всё, что он хотел, — тело, покинутое душой; той, что он знал, той, что ему принадлежала, уже не было. Счастье ещё, что Марк не увидел другого существа, которое притаилось в темноте и наблюдало за ним ледяным взглядом. Зато он почувствовал холод, которым веяло от этого существа. Он вдруг разжал объятия, и тело, всё такое же послушное, выскользнуло из них. Ася не шелохнулась, но Марку показалось, что она упала, как камень, и руки его обнимают пустоту. Лёжа друг подле друга, они старались затаить дыхание, притвориться спящими. Сжавшись, с замирающим сердцем, они настороженно прислушивались друг к другу…
«Кто это рядом со мной?»
Убеждая себя, что Марк уснул, Ася решилась на побег: она осторожно повернулась к нему спиной. Теперь между ними была эта преграда. Марк следил за каждым её движением, как следят за хитрым зверьком, который пытается ускользнуть, и с тоской спрашивал себя:
«Что я ей сделал?»
Ася чувствовала у себя на затылке дыхание Марка, но зато перед ней был никем не занятый край постели, была свободная ночь. Ася бежала по лесу… К счастью, притворный сон перешёл в настоящий; он свалил обоих детей и прекратил погоню. А наутро они встретились утомлённые, но уже без вчерашней неловкости, они даже обменялись улыбкой, правда не очень-то осмеливаясь заглянуть друг другу в глаза. Марк стал бояться Аси, Ася боялась себя (это было ещё хуже!.. Она уже ни за что не могла поручиться).
А потом наступила очередь Марка. Пропасть разверзлась перед ним. Поутру, в час, наступающий за часами любви, когда мыслью ещё безраздельно владеет желание и радость недавней близости, любовь начала иссякать: любимая была теперь мёртвым грузом. Равнодушие его было мучительно и граничило с отвращением, чуть ли не с ненавистью. Особенно тягостен был этот внутренний переворот тем, что совершался он исподволь, неприметно и, лишь совершившись, доходил до сознания. Марк в ужасе наблюдал внезапную перемену. Правдивый до исступления, он обвинял себя, клеймил себя, но ничего не мог с собой поделать. Случилась беда, и он был бессилен перед этой бедой. Он пытался скрыть от Аси последствия катастрофы. Тщетные усилия. Собственный опыт помогал Асе уловить запах развалин.
