И Марк и Ася пережили это состояние. Поочерёдно, никогда вместе. Порой оно продолжалось несколько часов, порой длилось целыми днями. Оно утратило первоначальную остроту, но с каждым разом становилось всё более удручающим. В такие часы не хотелось жить. У них так и не хватило духу признаться друг другу в этой напасти. Они скрывали эти приступы, как дурную болезнь. Пользуясь их немотой, недуг укрепился и стал хроническим. Одна Аннета могла бы открыть им глаза, но Марк и Ася намеренно держали её на расстоянии, а она в свою очередь остерегалась вмешиваться в жизнь молодых. Аннета хорошо знала мнительность невестки: завоевать её доверие мог только тот, кто не добивался его. К тому же молодые сбили Аннету с толку. Заранее предвидя и ожидая, что за взлётом неизбежно последует резкий спад, Аннета проглядела момент охлаждения, и не удивительно: Марк и Ася, по молчаливому уговору, всё от неё скрыли. Именно в ту пору, когда любовь их была поколеблена до основания, их семейное благополучие представлялось окружающим особенно прочным. Они ничем не обнаруживали своего несчастья, стыдясь его как некоего уродства, ибо что может быть неестественнее беспричинного недуга, думали они.
А ведь ни Марк, ни Ася не были новичками в любви; оба уже успели изведать пресыщение. Но прежний опыт не шёл ни в какое сравнение с тем, что испытывали они теперь. До сих пор речь шла не о настоящей любви, а скорее о пробуждающихся желаниях — они как бы впервые выходят на охоту, познают азарт игры, но пока — ничего глубокого, хотя и ничего нездорового, — беспечность самой природы, весело пробующей свои силы и столь же весело впадающей в заблуждение, — стоит ли грустить, когда так много времени впереди! А если случайно природа и попадётся в собственную ловушку, то, взбешённая, прерывает игру, как однажды со злости поступил Марк, когда Сильвия завлекла его. Но здесь не было никакой ловушки, никакой игры. Дело касалось всей жизни, всего в жизни, предложенной и принятой жертвы. Они с первого часа всё друг другу сказали, всё друг другу открыли. Всё взяли и всё отдали. Весь поток своей жизни излили в этой любви. И потому именно, что они излили её всю без остатка, до последней капли, им ничего не осталось (но этого они не понимали). В те дни, когда любовь шла на убыль, пересыхал поток жизни. И они погибали на отмели.
Лишь много позднее постигли они мудрость, которая умеет понимать и жалеть, которая знает, что нельзя обойтись без взаимного снисхождения и что следует иметь про запас убежище, где можно уединиться, чтобы дождаться в сторонке, пока не кончится отлив и снова начнётся прилив. Ибо речь идёт именно о том ритме жизни и её колебаниях, амплитуда которых тем больше, чем расточительнее живущий. За каждым спадом следует подъём, если только тетива лука не ослабла оттого, что её слишком часто и туго натягивали, и если сердце не утратило упругости.
Лук был исправен, но стрелок потерял уверенность. Даже когда снова начинал бить родник жизни, они всё-таки не могли забыть пору засухи и себя такими, какими бывали в эту пору.
Не в пример многим влюблённым, у них не было повязки на глазах, и они не боялись глядеть друг на друга. Всегда, с самого начала, они видели друг друга во всей неприкрытой наготе, со всеми слабостями, со всеми изъянами и пороками (у кого их нет, от них не избавлены даже самые хорошие и самые красивые). У обоих были зоркие глаза, и каждый ставил себе в заслугу свою решимость всё увидеть самому и всё позволить видеть другому. Но видеть можно по-разному. Когда они любили, они любили даже недостатки; они любили их (втайне), быть может, ещё больше, чем достоинства: благодаря им любимый казался ближе, беззащитнее, трогательнее. Но когда любовь на ущербе, как меняются тени и абрисы! Знакомые очертания искажаются, смешное и безобразное выпирает. Какое убожество! Как можно было такое не то что любить, но просто терпеть?.. Терпеть и видеть подле себя всю долгую жизнь! Но вот затмение кончалось, в дневном свете снова выступал родной и любимый ландшафт; однако напрасно они себя успокаивали — забыть увиденное было уже невозможно; испытующий взгляд Аси неотступно следил за всеми движениями Марка, который чувствовал это и сам в свою очередь наблюдал. Потом они бросались друг другу в объятия, любили ещё жарче, с каким-то ожесточением, — ожесточением против себя и страхом потерять друг друга. Прости! Прости!
Но, взметнувшись, волна спадала, снова вздымалась, откатывалась и набегала… И они знали, что сдержать её не удастся. Уверенность исчезла…
