Да и как могло быть иначе!.. Нельзя всю жизнь прожить за каменной стеной. Они это знали или должны бы знать: жизнь — стройка, где работа не ждёт и нет места бездельникам! Право на любовь — да! Но такое же, как и право на хлеб! Право это оплачивается трудом; кто не работает, тот не ест: не будет ему ни любви, ни хлеба. Это железный закон. И если пока ещё своре паразитов удаётся его обойти, это не проходит для них безнаказанно. Краденый хлеб застревает у них в глотке. Хоть они и купаются в удовольствиях, им до смерти тошны их наслаждения. Нет, нельзя жить одним хлебом и любовью… Работай и твори!
Ни Ася, ни Марк, даже если бы хотели, не могли прохлаждаться в своём гнезде, умиляясь и вздыхая над непостоянством любовного термометра. Обоим надо было тянуть свою лямку. Марк служил в компании по продаже и установке радиоприёмников. Ася делала переводы с русского для одного издательства. Переводила и печатала на машинке коммерческие письма какой-то экспортной конторы. Они виделись только за столом и вечером, иногда довольно поздно. Но работа не может погасить «ту, другую мысль». Глубоко запрятанная, лишённая воздуха и простора, она начинает бродить. «Та, другая мысль» неудержима, словно движение каравана, что упорно тянется среди унылых раскалённых песков к источнику, струящемуся под звёздным небом…
«О ночь! О источник!.. Отчего вода твоя стала тёплой, невкусной и мутной? Я испил от тебя, но жажда моя лишь возросла…»
Ночь за ночью повторялся трепет страсти. Казалось, они принадлежали друг другу безраздельно, однако стоило им разомкнуть объятия — и они испытывали неудовлетворённость и даже разочарование, хотя и не смели в этом признаться. Но тогда как Марк, понимая, что возлюбленная ускользает от него, ещё упорнее устремлялся за нею, стараясь всё заполонить и не оставить в полной её власти ни одного заветного уголка её существа, ни одной мысли, Ася бунтовала и, спохватившись, с горделивой горечью начинала сознавать границы своей любви.
«Я распахиваю перед тобой двери. Входи. Но знай: ты пойдёшь не дальше, чем я того хочу. Ни шагу дальше…»
Вновь открывала она, за пределами своего сердца, безграничные просторы, куда никто не имел права вторгаться, просторы, не изведанные даже ею самой, терявшиеся где-то вдалеке, — находила свою «душу»…
«Моё тело, моё сердце принадлежит тебе… Но не „душа“! „Душа“ принадлежит мне!.. Мне? Так ли это? А не я ли принадлежу ей?»
Марку же нужна была именно душа.
Та самая «душа», в которую Ася отказывалась верить. Как истинная русская периода после 1917 года, вскормленная пойлом материализма, приготовленным по официально принятому рецепту, Ася вместе с косой отрезала и душу. Она не употребляла больше такого бессмысленного слова. Она говорила: «Я, мои потребности, мои права». И кто же воскресил в её памяти звук этого устаревшего слова, этой позабытой песни?
Не кто иной, как Аннета! Она в конце концов догадалась, что между детьми начался разлад, который всё углубляется, хоть они и стараются от неё это скрыть. Натуры страстные, они не умели притворяться. То, что они пытались утаить, они сами же и выдавали. Когда Ася и Марк бывали вместе, их насупленные брови и настороженный вид придавали им сходство с двумя норовистыми зверьками, которые и задирают друг друга, и друг к другу льнут.
— Ты принадлежишь мне!
— Нет, я принадлежу себе…
Но если поймать строптивца на слове, он кинется к другому с воплем:
— Возьми меня!
До чего знакома была Аннете эта борьба! Ей вспоминалось, как Роже рыдал в лесу и как доносился к ним издалека лай собаки, гонявшейся за дичью. И понимая и жалея своего мальчика, она втайне шептала ему:
«Крепись!»
Как-то раз, когда, оставшись с ней наедине, Ася сидела чернее тучи и молча дулась (она была убеждена, что Аннета её не поймёт, а если и поймёт, то осудит), улыбающаяся Аннета, ничего как будто не замечавшая, кроме крошечного чепчика, который она тайком ото всех шила, вдруг замурлыкала песенку:
Ася навострила уши. Как и большинству славян, ей легко давались языки. И смысл некоторых слов до неё дошёл.
— Что это такое?
— Ты поняла?
— Что это такое?
— Наш боевой гимн.
Ася положила руку на руку Аннеты.
— Наш гимн?
— А ну-ка переведи.
Ася, запинаясь, с помощью Аннеты перевела:
— «Я дарю тебе своё сердце — я дарю тебе свою жизнь. Но душу свою я тебе не дарю, ибо сокровище это не принадлежит мне».
И, поражённая, замолчала. Немного погодя она спросила:
— Кто это сказал?
— «Una niña bonita», как ты и я… А хочешь ещё? — И Аннета пропела:
(«Красивая девушка стояла на балконе. Она потребовала у меня душу — я отдал ей своё сердце. Она снова потребовала у меня душу — и я сказал ей: „Прощай!“»).
Ася молчала, еле переводя дух, и ногти её всё глубже впивались в руку Аннеты. Аннета наклонилась и поцеловала её в пробор.
— Не говори ему: «Прощай!» — прошептала она.
