Ася так и подскочила.
— Откуда вы знаете? Что вам известно?
— Я его выкормила. И знаю, какой он ненасытный!
— А как же иначе? — воскликнула Ася. — Если бы я ему была не по вкусу, я бы на него и глядеть не стала.
— Ну, а если ему нужно не только твоё молоко?
— «Я дарю свою жизнь…» — сказала Ася, повторяя слова испанской песенки.
— «Но душу свою не дарю…» — досказала Аннета.
— Разве я не права?
— Нет, права тысячу раз.
Ася кинулась к Аннете, схватила её за руки.
— Так я права? И это говорите мне вы?
— Я.
Ася бурно её обняла.
— Осторожно! Уколешься, — сказала Аннета, отстраняя шитьё и иголку. Потом мягко добавила: — Но именно потому, что ты права, тебе нужно быть снисходительной к моему мальчику. Он не знает. Мужчины этого не могут знать, бедняги! А мы, которые знаем, должны понимать и любить их такими, какие они есть.
— Я и люблю его таким, какой он есть. Если бы он был другим, я бы не любила его.
— Тогда зачем ты мучаешь его и сама мучаешься?
— Потому что он меня мучает.
— Это дитя. Твоё дитя. Мужчина, который нас любит, всегда наше дитя. Его надо баюкать, давать ему грудь. И если он и кусает нас, этот щенок, так потому, что точит о нас зубы. Хороший, значит, пёс.
Ася провела пальцами по рукам Аннеты.
— Что ты ищешь?
— Следы клыков.
Аннета убрала руки:
— Ты слишком любопытна.
— Расскажите!
— Что рассказать?
— Какую-нибудь историю о вас и ваших псах.
Аннета повторила конец куплета:
— Значит, душу ни с кем делить нельзя? Хранить для себя одной?
— Не для себя!
— А для кого же?
— Для неё.
— Непонятно, — сказала Ася.
— И мне непонятно, — отвечала Аннета. — Но только это так.
Ася, прикорнув, прижалась щекой к колену Аннеты и задумалась. Наконец она сказала:
— Да, пожалуй… Но это не так уж весело… Знать, что эта незнакомка расположилась у меня, командует мной, что у меня есть мысли, которые владеют мной, а сами ускользают от моей власти… что же, разве я постоялый двор?
— Пугаться незачем. Ты не исключение. Ничего не поделаешь. У всех бывают неприятности. Мир тоже не из чистого золота. Вопрос в том, чтобы этот мир, который есть ты, существовал, а для этого надо уметь управлять собой. Ты пока ещё не умеешь. Ничего, научишься.
— Чему научусь? Тому, чтобы мысли не становились поступками? Но от одного к другому всего лишь шаг. И для себя самой, если не лукавить, мысль равносильна поступку. Жена, которая в постели мужа думает о любовнике, прекрасно понимает, что изменяет ему, хотя она с ним, а не с любовником.
Аннета с присущим ей юмором решила, что пора остановить этот поток:
— Ну, что же, моя девочка, так и запишем: он рогоносец, раз достаточно одной мысли. Зато пусть он хоть предотвращает поступки. От одного к другому, как ты говоришь, всего лишь шаг. Но для мужа, для посторонних, если не для нас с тобой, — шаг этот очень существен… Так что уж прошу тебя, пощади моего Марка и не переступай черты!
Ася, умевшая ценить иронию, от души рассмеялась.
— Да об этом и речи не может быть. Я люблю своего Марка и по эту и по ту сторону черты.
— По эту, может быть, и не всегда будешь любить.
— Почему?
— Ты сама сказала: неподвластная нам мысль часто устремляется бог весть куда. Не гонись за ней! Она вернётся… А пока, моя большая девочка, твоему другу незачем знать, в каких пределах витает твоя мысль, — дозволенных или недозволенных.
— Лгать ему? Никогда!
— Избавить его от ненужных мучений не значит лгать. Борись в одиночку! Потом скажешь ему, чем кончился поединок.
— Значит, оставаться одной со своими чудищами?
— Нужно уметь пожирать их самой! Без посторонней помощи. А если у тебя этой дряни слишком много, не забудь, я всегда тут: пригласи меня на свою трапезу!
— С вами никогда не знаешь, шутите вы или говорите всерьёз.
— Конечно, всерьёз. Но без трагедий. Природа есть природа. Восставать против неё бессмысленно. Нужно её познать и стараться управлять ею. А если не можешь и ладью уносит течением, тогда покорись и молись богу или смейся, — это уж как на чей вкус.
— Смеяться?
— А почему бы и нет. Это всё-таки победа.
— Дочь викингов!
— Что ж, может быть. В дни нашей молодости Сильвия называла меня нормандской тёлкой. Помню чёлн с белокурыми северными воинами, я высаживаюсь на берег, на великолепное пастбище и щиплю изумрудную травку.
— Щипать травку, молиться — всё это не для меня! Смеяться я не прочь, но лучше всего смеяться над врагом, сражаясь. Не покоряться!
— Покоряйся не покоряйся! Он тебя не спросит!
— Кто?
— Тот, кто явится.
Ася не без труда встала с полу и только тут заметила упавшее с кресла шитьё; машинально она пощупала ткань, вопросительно взглянула на Аннету:
— Что это вы шьёте? Чепчик?
Она стала разглядывать.
— Для кого же?
— Для того, кто явится, — отвечала Аннета.
Ася повернулась к ней:
— Кто вам сказал? Марк поклялся ничего не говорить.
Аннета свободной рукой потрепала невестку по щеке.
— Никто не сказал. Но я думаю, вы его ждёте. Вот и готовлюсь. Должно быть, длинноногий будет щеночек. Папа и мама ох как побегали!
Ася, смеясь, тёрлась носом о ласкавшую её ладонь Аннеты.
