— И он бежит во весь опор! Я чувствую в животе его лапки. Во весь опор мчится, — и то ли ещё будет! Боже мой, а я! Неужели придётся сидеть на цепи? Я не хочу. Торчать в конуре не моё дело.
— Чего ты боишься? — сказала Аннета. — Если ты сама не в силах справиться со своей душой, кто сможет посадить её на цепь?
Но даже Аннета могла довести своих детей лишь до половины пути. Дальше она и сама не знала, куда двигаться. Заплуталась. Втихомолку Аннета переживала тот же духовный кризис, что и они; да иначе и не могло быть: все трое оказались натурами родственными, и каждый, хотя и продвигался вперёд на свой страх и риск, своей тропинкой, неизбежно попадал на одну и ту же дорогу, заводившую в тупик.
Религией, которую всю жизнь безотчётно исповедовала Аннета, был некий возвышенный индивидуализм. Эта вера, ничем не замутнённая у Аннеты, согревала и других представителей её поколения, в особенности наиболее свободных и сильных, — всех тех, кого она избирала или соглашалась принять в возлюбленные, друзья и союзники. Отказ хотя бы от частички своего собственного свободного «я» представлялся им поистине непоправимым преступлением, смертным грехом. Чтобы не поступиться этой своей свободой, они готовы были претерпеть всё: лишения, одиночество!.. Аннета склонна была даже впадать в противоположную крайность. Её не раз влекло (хотя она неохотно в этом признавалась) к натурам асоциальным, к кондотьерам. Отсюда её причуды, непонятная на взгляд знавших её добропорядочных людей связь с Филиппом Вилларом, дружба с Тимоном. Эти добропорядочные люди очень бы удивились, как удивилась бы, вероятно, и сама Аннета, если бы дала волю своему внутреннему голосу, которому нет дела до законов морали. «Мне они ближе, чем вы, — говорил этот голос. — Лучше уж быть волком, чем овцой! Всем, чем угодно, только не овцой!» Смутное, непреодолимое отвращение к стаду!
Вот что она, вместе с плотью и кровью, передала Марку. Это, конечно, было не лучшее, что он унаследовал от матери, и, во всяком случае, не облегчало ему жизнь. Марк так и не смог примкнуть ни к одному направлению общественной мысли. Подобно тому как его мать не соглашалась ограничить свою жизнь брачной постелью, Марк тоже отказывался втиснуть свой духовный мир в прокрустово ложе какой-либо доктрины. Он не понимал, откуда берётся у большинства людей такая страсть к самоистязанию, зачем им непременно нужно, согнувшись в три погибели, уродуя и калеча себя, сидеть в железной клетке. Какое ему дело до всех споров и драк из-за всяких «измов» — материализма, спиритуализма, социализма, коммунизма и т. д. и т. д.?.. Всё это лишь ошейники для собак, которых держат на привязи.
Ася тоже бежала привязи, бежала всех и всяческих запруд, бежала фарватера, заранее проложенного русла, бежала всего, что связывает, и так усердно оберегала своё «я», что оно ускользало от неё, как вышедший из берегов ручей, разлившись, пропадает где-то в полях. В своём беге он теряет направление и скорость. Берегись, ручей, как бы тебе не превратиться в одно из тех бескрайних стоячих болот, что под палящим солнцем Италии отравляют воздух вредоносными испарениями. Берегись и ты, Марк! Этот потерявший своё ложе ручей, эта царевна-лихорадка, что привело её на твоё ложе?
И она и он искали уединения вдвоём, пытались воплотить в действительность двуликий индивидуализм Януса. Она повиновалась жизненному инстинкту. Моё «я», моё «я»! Оно вечно голодно. Его нужно насыщать… «Насыщать тобой. Я хочу быть тобой. Нет, не быть! Завладеть тобой!» Два лика Януса, но не затылок к затылку, а уста к устам: два хоботка. Кто кого поглотит. Если апельсин твёрд и горек на вкус, он уцелеет. Если мягок и сочен — его высасывают, но тогда что же остаётся, чтобы утолить мою жажду? Кожура? Кожуру выбрасывают… И вот я снова одинок и снова томлюсь жаждой…
Марк и Ася скоро ощутили во рту горечь и оскомину, скуку, которую у цельных и честных натур вызывает сознание (более откровенное у Аси, затаённое у Марка) полной общественной бесполезности их существования.
Аннета замечала, что навещавший её Марк становится раз от разу мрачнее. Впрочем, заглядывал он к ней не так уж часто, а когда бывал, то больше отмалчивался; он чувствовал себя неловко, ёжился под пытливым взором Аннеты, хотя и убеждал себя, что матери не разгадать его мыслей. С присущим мужчинам высокомерием Марк считал женщин органически неспособными выходить за пределы личных своих переживаний, приписывал им близорукость сомнамбул, бредущих в горячечном тумане своих снов. Он приходил и молчал или толковал о безразличных предметах, а Аннета смотрела на его озабоченное лицо, на преждевременные морщинки, перерезавшие его лоб, и отвечала рассеянно, невпопад. Мыслями она была далеко, каждый шёл своей тропой. Как-то Аннета невольно вздохнула. Марк спросил:
— Что с тобой, мама?
— Да ничего, устала немножко.
— Когда же ты, наконец, отдохнёшь?
— Когда мои дети будут счастливы.
— Мы счастливы, — сказал Марк.
