Аннета улыбнулась и посмотрела ему в глаза. Марк сперва было потупился, но тут же, рассердившись на свою слабость, твёрдо встретил взгляд матери. Ну что ж, померимся силами, говорили его глаза. Аннета взяла сына за руки повыше локтя и почувствовала, как напружились мускулы. Она засмеялась и сказала:
— Ты никак со мной бороться хочешь?
Обрадованный возможностью замять разговор, Марк высвободился и, сам схватив руки матери, любовно, но с силой сжал их, как это делают, играя, ребятишки. Она вскрикнула. Ей было больно. Ей было хорошо. Сдаваясь, она сказала:
— Да ты у меня просто силач! Как стиснул!
Он сразу выпустил её руки:
— О, я сделал тебе больно?
— Пустяки… Вот какими клещами я его снабдила!.. Ты, я смотрю, неплохо вооружён… Но сила и хорошее вооружение — этого ещё мало!.. Надо знать противника. А ты знаешь его?
Она говорила уже не о себе. Он не понял. Мать и сын сидели, почти касаясь друг друга лбами. Аннета ласково боднула Марка и повторила:
— Знаешь ты своего противника, вояка? Хорошо его изучил?
— Кого? — спросил он. — Тебя?
— Меня или её — не важно. Ту, что больше всех тебя любит и которую ты любишь… Готов ли ты?
Марк в недоумении признался:
— Ничего не понимаю.
Его начинала одолевать тревога.
Аннета выпрямилась, сжала его виски ладонями, чтобы он не мог увернуться, и, не спуская с него пристального взгляда, заговорила уже другим тоном. Довольно шутить! Не повышая голоса, но непреклонно («Я не вправе больше щадить тебя…») она сказала:
— Знай же и будь к этому готов!.. Придёт час, когда та, которую ты любишь и которая тебя всех больше любит, возненавидит тебя и ты её возненавидишь. Да что там ненависть? Придёт отвращение. Ей станет противно даже твоё присутствие. Она будет это скрывать от тебя, от себя… Иногда это будет длиться несколько мгновений, иногда несколько дней… Отвращение будет следовать за самыми страстными порывами любви, и страстные порывы за самым глубоким отвращением. Или же оно бесшумно заползёт и надолго угнездится в вас под покровом сереньких будней, отнюдь не нарушая при этом возобновляемого изо дня в день молчаливого соглашения. Но болезнь будет там, в милом тебе сердце. И твоё сердце тоже её не избежит. И ты испытаешь в назначенный судьбою день и минуту ту же ненависть и те же терзания. Но страшнее всего то, что эти дни не будут у вас совпадать, ибо никогда не совпадает время бунта двух мятежных душ. Быть может, именно в тот вечер, когда ты приблизишься к ней, преисполненный самой горячей любви, сердце её отринет тебя с отвращением. И в ту ночь, когда тело её самозабвенно прильнёт к тебе, душа твоя в злобе прошипит: «Прочь от меня!» Но ты ничего не скажешь. И она тебе ничего не скажет. Ибо каждый будет стыдиться себя и жалеть другого… Стыд и жалость… Это хорошо! Это первый шаг. Значит, ваши страдания не пропадут понапрасну. Большинство людей, если только есть в них хоть немного человечности, приходят к этому рубежу и останавливаются. Но ты, Марк, должен сделать следующий шаг. Надо научиться смотреть противнику в лицо, как смотришь ты на меня сейчас (погоди, не шевелись!), и надо сказать ему: «Ты такова, и я люблю тебя такой. Пусть ты отвергаешь меня, пусть ненавидишь, я люблю тебя, люблю наперекор тебе. Ты должна простить меня! Так велит жестокий закон бунта. Закон столь же священный, как и закон любви. И я, быть может, любил бы тебя меньше, если бы ты не умела следовать ему…»
Она не выпускала из рук головы сына и чувствовала, как у него бьётся на висках жилка. А он сидел затаив дыхание. Потом оба отодвинулись, избегая глядеть друг на друга.
Марк сдавленным голосом прошептал:
— Мне страшно… я не готов…
Аннета сказала:
— Мой бедный мальчик… А я, думаешь, готова? Готовность всегда приходила ко мне лишь после того, как завязывался бой… Зато резервы у меня всегда были. Передаю их тебе.
Марк в тон ей ответил:
— Она пугает меня, пожалуй, не меньше противника.
Аннета рассмеялась:
— Мой дорогой мальчик!.. Прости меня…
Марк, собираясь уходить, встал. Уже возле двери он обернулся:
— И ты, мама, можешь любить жизнь?.. Это чудовище!
— Бывают прекрасные чудовища, — ответила Аннета.
Марк пошутил:
— Вроде тебя.
— Я из их породы. И не стыжусь того. Постарайся и ты не стыдиться.
— Лишь бы тебе никогда не пришлось краснеть за меня!
— А с чего бы мне краснеть за тебя? Ты моё творение — значит, мне за всё и быть в ответе. Я не отрекусь от своей подписи. Как бы ни был велик счёт — в настоящем и будущем.
— Даже от мерзостей не отречёшься?
— И навоз тоже нужен!
— Но ведь это цинизм! Каково быть сыном такой матери? — с притворным ханжеством сказал Марк. — И потом это не твои слова: ты обкрадываешь Лабиша!
— Я охотнее обокрала бы Рабле. Да только не решаюсь смущать моего скромника.
— Видали? — обиженно воскликнул Марк. — Ты что же, воображаешь, что меня пугают слова и действия?
— А как же? Если тебе противна жизнь!
— Я сам себе противен! А уж это моё право!
