— Напрасно так думаешь… Перекопай своё поле! Пусть всё пойдёт на его удобрение. И навоз, и даже черви, и личинки майского жука. Покрепче налегай на лопату, как голый человек на книгах старика Лемера![244] Перекопай своё поле!.. И не забудь об Асином поле!
— На сей счёт, милостивая государыня, — сказал Марк, — меня поучать нет надобности.
Мать и сын расхохотались друг другу в лицо.
Спускаясь по лестнице, Марк подумал:
«Если бы Ася была такая!»
Ася была ближе к Аннете, чем предполагал Марк! Ближе, чем к Марку. Все женщины — белые, чёрные, жёлтые, зелёные — связаны между собой условными знаками тайного сообщества. Если они предпочитают их не замечать, то потому лишь, что в пяти случаях из десяти встречаются как соперницы: каждая хочет отбить у другой мужчину, даже не любя его; это инстинкт, перед которым способны устоять лишь лучшие, но и лучшим он знаком. Ася с первых же дней почувствовала — куда яснее Марка, — какую власть имеет над ним Аннета. И, естественно, прежде всего поставила себе целью отнять его у матери. Хотя обе считали себя союзницами и даже искренне друг друга любили, инстинкт нашёптывал каждой:
«Он мой!»
Единственная разница между ними заключалась в том, что Аннета, когда это доходило до её сознания, старалась, довольно, правда, вяло, подавить в себе инстинкт, тогда как Ася сознательно добавляла к инстинкту ещё и безмерный эгоизм, нежелание делиться. И потому, когда любовь молодой четы подверглась тяжёлому испытанию, прозорливость Аннеты мало чем могла помочь им. Да и как знать, не было ли доли вероломства, пусть даже неосознанного, в грубой беспощадности, с какой Аннета срывала все покровы с женского сердца, открывая сыну грозившую ему опасность. Ася по крайней мере сочла бы это предательством. Женщина, которая выдаёт мужчине тайны любящего сердца, изменяет
Между молодыми уже началось охлаждение, однако Ася ни за что не уступила бы и дюйма завоёванной у Аннеты территории. Наоборот: чем громче в ней говорили налетавшие вихрем сомнения, тем судорожнее она цеплялась за свою собственность.
«Зачем тебе жить, отгородившись от всего стеной?»
Младенец, которого носила в своём чреве Ася, был тоже частью её завоеваний. Невинный младенец!.. (А она, разве она в чём-нибудь повинна? Он и она — оба слепые…) Ребёнок — знамя победителя. Но знаменосцу невдомёк, что сам он всего лишь древко знамени: его крепко держат.
Увы, Ася слишком поздно поняла, что и ей не вырваться. Она сунула голову в тот же хомут. И кто же их держит? Плод её тела — крохотное тельце. Оно приковало к ней связанного по рукам и ногам Марка, оно приковало их обоих к внешнему миру, к безымённому и загадочному властелину и повелителю, которого они оба страшились и отказывались признавать, — к общественному организму, со всеми разновидностями гнёта и рабства. Благодаря своему отпрыску они увязли в сложном сплетении корней и корешков, они становились причастны ко всем превратностям его становления, его блужданий вслепую, к его ошибкам и неизбежной каре. Прошло то время, когда они могли наблюдать высокомерно и равнодушно со стороны. Они сами кинулись в сеть.
Попалась niña[245] в свой собственный силок! Хотя не призналась бы никогда. Только горло сдавило, словно Асе на шею накинули петлю… И кто же душил её? Новорождённый, своими бессильными, тряпичными ручонками! Склонившись над колыбелькой, Ася вперяла в него тревожный и недобрый взгляд. Попалась.
А ведь матерью она была не в первый раз… Да, в ней жило страшное воспоминание, как она ни старалась запрятать его поглубже. То была безвинная жертва, окровавленный плод… Она оттолкнула мысль о нём куда-то во мрак забвения, погрузила на самое дно… Так нужно!.. Если не сделать этого, можно сойти с ума… Но кто знает, не всплывёт ли прежнее снова на поверхность, а быть может, оно уже всплыло?.. Что, если это он и есть, этот маленький пришелец, что просыпается сейчас в своей постельке?.. Такие близкие к галлюцинации бредовые представления иногда вспыхивают молнией в мозгу женщин. Бороться с ними доводами рассудка бесполезно. Ася и не пыталась. Единственное, что она может, — это стараться не думать, делать вид, будто ничего не знаешь, пусть пройдёт само. Сопротивление было бы равносильно встрече с «этим» лицом к лицу. От одной мысли кровь стыла в жилах… Уткнувшись лицом в подушку, Ася вся съёживалась…
«Я ничего не видела. Я ничего не знаю…»
Но мгновение спустя она снова принималась искоса следить за новорождённым. Вся жизнь Аси состояла теперь из таких торможений и взрывов, происходивших в недрах её существа, — к счастью, на первый план выступала повседневная жизнь, и посторонний взор не видел ничего, кроме неустанной смены дней, кроме этого бега облаков, перевитых вспышками радуги.
