Итак, Ася заняла оборонительную позицию по отношению к крохотному незнакомцу — к ребёнку. Она испытывала чуть ли не больше страха (временами даже враждебности), чем любви. Пережитая катастрофа заставила Асю из смутного чувства самосохранения подавить в себе материнский инстинкт, и вообще-то слабо у неё развитый, — она не могла бы жить с этой зияющей раной; воля к жизни кое-как залечила рану, а услужливое сознание направило глухой зов подавленного материнства в другую сторону — в сторону мужчины. Многие женщины пережили это; ожидая ребёнка, Ася очень мало думала о нём, а если и думала, то мысли её относились к Марку. Она носит в себе его семя. Он в ней. Он принадлежит ей, Асе… Она думала прежде всего о себе. В ней объединились они оба, она стала всем… Но вот… теперь она ничто… А тот, кто стал всем, — вот он… этот головастик!.. Роды уже были позади. Отвоевалась Ася! Теперь она оттеснена на второй план, вернулась в строй простым солдатом. О Марке и говорить нечего! Его отправили в обоз…
А этот новый властелин, кто он? Откуда взялся? Из мрака смерти, из страшных боёв на Украине, поглотивших то, другое маленькое тельце? И куда он держит путь? Куда ведёт её? К каким новым битвам? Такой же властелин и раб, как и они, звено в цепи, накрепко связавшей её с целым клубком прошлых, настоящих и будущих превратностей, с обществом, которое покушалось на её свободу. А она-то надеялась сбросить его ярмо. Она глядела на своего младенца с недоумением, с ужасом, отвращением, ненавистью — и внезапно нахлынула бурная нежность. Поток прорвал все плотины. В нём была сокрушительная сила тех порывов, что проносились в душе Аси, как грозы, и, как грозы, веяли свежестью обновления. Ася неожиданно для себя на много недель по-животному слепо и безрассудно привязалась к ребёнку. Всё остальное потеряло для неё всякий смысл. Марк был лишний. У пауков самка пожирает самца, едва он выполнит своё назначение! У Марка хватило ума стушеваться. Да он нисколько и не льстился на эту личинку. Подобно большинству мужчин, особенно молодых, он даже с некоторой брезгливостью взирал на плод любимого чрева. Ребёнок начинает занимать мужчин обычно лишь после года, когда он очистился… Очистился от чего? От скверны? Не тебе бы говорить!.. От тёмной бездны Хаоса?.. Так или иначе они ждут, пока можно будет распознать в нём очертания и границы: различить человека.
Ася же увидела эти очертания и границы, почувствовала, что страсть её идёт на убыль, как только ребёнок перестал быть таинственным властелином, которого вопрошали с суеверным страхом. Это был самый обыкновенный детёныш человека, нисколько не похожий на того, которого она потеряла когда-то, и очень мало похожий на неё — его и не отличишь от тех французских детей, которых муравьи-работницы выносят на бледное солнышко в Люксембургский сад и мимо которых Ася ежедневно с полнейшим равнодушием пробегала, — в нём не было ничего от её грёз. Её обманули!.. Нормальный, здоровый ребёнок, и к тому же весьма требовательный: попробуй-ка забыть о нём на минуту! Своей ненасытностью он и удерживал Асю подле себя — присасывался и удерживал. Она испытывала чисто животное удовольствие, когда жадный ротик, чмокая, сосал грудь. Да, он держал её, держал крепко! В ней нарастало глухое раздражение, и она думала: «Как и когда же я теперь вырвусь?»
И перевешивала то досада, то любовь. Самое же тягостное для Аси открытие заключалось в том, что отныне она не могла быть уже ни полностью свободна, ни полностью поглощена… Если бы материнство захватило её целиком! Цельная натура Аси (цельная и каждое мгновение меняющаяся, но в каждое данное мгновение цельная) не терпела ничего половинчатого… Увольте!.. Уж лучше тогда худшее! Она честно попыталась посвятить себя целиком ребёнку… Невозможно! Для этого нужна иллюзия, нужно верить, как верят иные матери, что ты произвела на свет не гадкого утёнка, а некое чудо из чудес. Бережно держа на ладони своего птенца, Ася думала:
«Ещё одной посредственностью больше… Пожертвовать ради него своей свободой? Нет, это чересчур!..»
Но чего стоила эта свобода? Что с ней делать? Куда её применить?.. Ася была слишком честна, чтобы обманываться на счёт ребёнка, обманываться на свой собственный счёт. Она могла быть жадной и властной от природы, но не пыталась убедить себя, что в силу какого-то врождённого превосходства ей и её отпрыску обеспечены особые права. Напротив — она скорее склонна была видеть и безжалостно доказывала себе свою посредственность: у неё посредственный ум, посредственное (если не хуже того) сердце, посредственная внешность — попросту говоря, она дурнушка!
«Ну и что же? Разве это лишает меня права ощущать голод? Я так же голодна, как и он. Он, этот сосунок, хочет моей груди, а я, как слепые щенки, стараюсь найти своё место у сосцов природы. Где это место? Я тычусь носом, шарю всеми четырьмя лапами, ищу. И если я избрала себе в спутники мужчину, то ради того лишь, чтобы он помог мне в моих поисках, заставил брызнуть молоко — нет, не пресное молоко, а кровь, что бьёт ключом из сердца жизни…»
