Мужчина ей плохой помощник. Как и она, слепой щенок, он снова и снова тщетно теребит увядший, дряблый, почти иссохший сосок старческой груди матери Европы… Он мечется в пустыне индивидуализма.
Как могло это случиться? Давно ли это была широкая, тенистая, цветущая, обильно орошённая долина? Ещё вчера среди пожарищ и развалин войны это был оазис свободного духа: там ждал путника свежий родник и ясные ночи под пальмами. Ныне родник загажен и затоптан, пальмы вырублены, сквозь широкие бреши ветер наметает песок; от раскалённого добела неба пышет зноем: пустыня поглотила почти всё…
Но будем говорить напрямик, без поэтических сравнений: слишком много чести, когда речь идёт о позорной капитуляции трусов. Ибо иначе как позорной капитуляцией это не назовёшь. Индивидуализм, свобода духа по окончании войны втихомолку пережили свой Мец и Седан. Он сдался… Что от него осталось? Какие-то припрятанные по карманам клочки старого знамени, которые вытаскивают в тесном кругу или в безопасных словопрениях. Кто осмеливается теперь прекословить Государству и его цепным псам: общественному мнению и прессе? Они утверждают, что свободны в своём садике, под неусыпным оком стражи, и возделывают его, смакуя исполненные благородства вирши, подобно Горацию, который, смирнёхонько сидя на цепи, гордо тявкал для потомства. Но Гораций по крайней мере не скрывал своего цинизма, а хвастался тем, что бросил щит. Эти же, теснясь у хозяйской кормушки, хотят всех уверить в своей независимости. Между этими гордыми интеллигентами и хозяином (хозяин меняется — не меняется покорность принадлежащего ему скота) установилось молчаливое соглашение, подобное тому, которое применяют к домашним животным. Делай что хочешь, но только в моём загоне! Боже упаси сунуть нос за ворота! На таких условиях я согласен тебя кормить… Они настолько привыкли к своему положению, что даже и не пытаются взбунтоваться. Хозяин спокойно выпускает их на волю: ведь они в ошейнике. Те немногие, которые не утратили ещё окончательно чувства стыда, тайком стаскивают с себя ошейник, но напрасно они стараются, показывая шею, — шерсть давно вытерлась. Марк краснел, видя, как люди, которых он привык почитать своими наставниками, люди старшего поколения, на кого он полагался как на каменную гору, из кожи вон лезли в жалких потугах придать приспособленчеству, на которое шли по расчёту или из трусости, видимость свободного выбора. Подобные примеры развращали только что оперившихся юнцов, приучая их с ранних лет к проституированию мысли: они продавались тому, кто платил больше, но, как и полагается, проститутки высокого пошиба старались создать впечатление, что они не просто идут на содержание к очередному властелину дня, а руководятся самой пылкой любовью. Едва только какой-нибудь лозунг — красное или чёрное, травля или примирение, — признавался или должен был вскорости быть признан официальным, как они со всех ног бросались проповедовать его, служить ему. Если кто-то начинал колебаться, колебались и они, выжидая, куда подует ветер; если лозунг, по несчастью, вдруг объявляли покойником, они, не теряя времени на похороны, с ликованием приветствовали нового монарха.
Так бывало во все времена. Но только в нынешнее на положение содержанки перешли люди нашего круга, плоть от плоти нашей интеллигенции, прихватив с собой святые дары своих демократических идеалов. Когда проституировала себя разлагающаяся аристократия, нас это мало трогало: сделай милость, рой себе могилу, на твоём перегное мои нивы станут только тучнее. Но сейчас ведь гниют мои нивы, мои идеи изменяют мне, мои слова-светочи, слова-родники, питавшие собой великий индивидуализм. Независимость Духа!.. Где она? Куда девалась? В лучшем случае она воплощается в оппозиции благонамеренных умов тому строю, который она пуще всего опасается свалить, ибо хочет стать его преемницей и заранее берёт на себя все обязательства, все протори и убытки в тяжбе по получению наследства. Эти люди так наловчились лавировать в волнах идейных компромиссов, что иной раз и не отличишь сразу красных от чёрных, левую руку от правой: всё перемешалось, и партии, как в палате депутатов, так и вне её, стали в большей или в меньшей мере земноводными.
