«Если на то пошло, мне больше по душе господа из числа „arrabbiati“[246] реакции, — думал Марк: — у тех всё обнажено, как лезвие ножа, который рано или поздно они всадят мне под рёбра. Но эти послевоенные социалисты с их поцелуями Иуды, те, кто готов предать Революцию и пытаются подсечь её под корень, потому что она мешает им не спеша ковылять без хлопот по пути реформизма!.. Нахлебники Государства, они боятся нарушить покой в доме, который со временем рассчитывают сами сдавать внаём… Но мне-то не нужны эти вклады отцов семейств, я не собираюсь брать в аренду корыстные инстинкты и предрассудки! Если бы я только мог найти на Западе два десятка свободных людей, — людей, решивших любой ценой доискаться Истины и служить ей, где бы они её ни обнаружили! Даже если бы им пришлось пойти против родины, против своей касты! Против самих себя! Ибо Истина — родина свободного человека… Но все, кто окружает меня, люди без родины. Добровольные лакеи. Они надувают хозяина, который смотрит на их обман сквозь пальцы, потому что мошенники слуги всё равно у него в руках. И эти интеллигенты и эти акулы вместе держат лавочку, где торгуют идеологией и обделывают дела. Вчера они торговали войной, отечеством, латинской цивилизацией. Сегодня — европейским миром и, разумеется, свободой — это самый ходовой товар (на бирже курс её за последнее время сильно упал, и продаётся она за бесценок)! Кто желает быть свободным, должен иметь деньги. А кто хочет денег, должен продать свою свободу. Конфликты совести? Куда там! У нынешней совести слишком слабое сердце, чтобы подвергать себя треволнениям и рисковать своим здоровьем; она доказывает себе как дважды два — четыре, что если свободна, то, следовательно, вправе торговать собой; достаточно, чтобы, покупая её, вы учитывали её желания. Теперь она готова на всё, только скажите ей, а уж соответствующие аргументы она подберёт сама. Останется лишь придать им весомость, — либо золотом, либо тёплым местечком, либо высоким положением, могуществом… Правильно сказано: „хотеть — значит мочь“. Все хотят могущества. Каждый старается урвать побольше! А для чего? Единственно затем, чтобы, достигнув вершины, на ней утвердиться. И уж, конечно, им не вырваться тогда из клубка компромиссов, в котором они запутались при восхождении. Запутались прочно, как муха в паутине. А где же паук и кто он? Паук сыт и следит за своей кладовой. Большие мухи продолжают жужжать. Они пытаются убедить себя, что всё ещё свободны. Напрасно. При каждом движении крыльев они увязают всё больше. Аннета убедилась в этом на примере крупного шмеля — своего Тимона. Как он ни гудел, какой ни сеял вокруг себя страх, он уже не мог вырваться. Он и сам знал это! Сколько раз Аннета видела, как он метался в ярости. И только увязал всё глубже, глубже, увлекая за собой мириады попавшейся в сети мошкары; он задыхался, паутина превращалась в саван. Он был пойман… Все они пойманы, крупные хищники, короли промышленности, стали, нефти, спичечные, пушечные короли! Никому из них не высвободиться из клейких нитей этой сети; когда одна нить натягивается и дрожит, дрожь отдаётся у каждого в брюхе, ибо все друг от друга зависимы и все вместе подвешены к мясной полке Паука… слепого хищника, закинувшего свой невод в реку жизни. Рок экономики управляет путями человеческого общества и тянет за собой на буксире дух…»
Но Марк не желал смириться. Он не согласен был подписать акт о капитуляции. Считал, что он, Марк, сохранит свободу духа. И призывал в свидетели двух своих союзниц, две упрямые и независимые головы — Аннету и Асю. Аннета говорила:
— Держись!
Но Ася, иронически улыбаясь, цедила сквозь зубы:
— А для чего она тебе, твоя духовная свобода?
У Марка сжимается сердце. Он яростно защищается. Но удар попал в цель.
Бесплодие индивидуалиста… Напрасно старается он себя обмануть:
— Я сам по себе целый мир. Если я спасу его, разве этого мало?
Ася отвечает:
— Мир, сосредоточенный в самом себе, — гаснущая багровая звезда, которая уже никого не греет.
— Даже тебя, Ася?..
Ей жаль Марка, но не в её натуре приукрашивать горькую правду:
— Меня немножко греет. Чуть-чуть, только кончики пальцев.
Марку не надо её сострадания, лучше бы она уж прямо сказала: «Сердце моё стынет».
Он упорствует:
— Но разве у тебя нет внутреннего огня, своего очага?
— Огонь надо поддерживать.
— А твой оленёнок?.. (Он хочет, но не решается добавить: «и твой Марк?..»)
Ася смеётся:
— Мой маленький оленёнок и мой большой олень…
Он робко, почти униженно молит:
— Тебе мало этого, чтобы поддержать огонь?
Ася гладит его по щеке, и он на лету целует ей руку.
— Нет, почему же, грелочка неплохая…
— И только?
— Это немало. Но (прости меня!) надо же когда-нибудь и размяться, походить по земле — будь то горячей или холодной! Я хочу, чтобы у меня согрелись ноги — от ходьбы, бега, деятельности.
— Но разве мы не можем действовать вместе?
— Да, только как? Что ты можешь делать?
Ему слишком хорошо известно собственное бессилие, но он пытается возражать:
— Всё что угодно. Мы свободны.
