На губах Аси появляется улыбка, обескураживающая Асина улыбка.
— Свободны кружить в своём загоне. Не говори глупостей! Ты великолепно знаешь, что свобода загнана в концентрационные лагери. За колючую проволоку выходить запрещается. Конечно, они могли бы просто задушить свободу. Но ведь они добренькие. Они надеются, что порода свободолюбивых вымрет сама по себе. Последних свободных людей — свободных от чего? — посадят в клетки и выставят напоказ в зоологическом саду. Вот тебя, например.
— А тебя, Ася?
— Меня — нет! Свободная или нет, я оттуда вырвусь; сама ещё не знаю как, но вырвусь.
— Свободная или нет? Значит, чтобы вырваться, ты готова отказаться от своей свободы?
— Только на воле человек свободен. Ищи любого определения! Тебе нужны слова, а мне суть!
Из них двоих она была честнее. Марк, ревниво оберегая свою независимость, не желал примкнуть ни к одной партии: ни к тем, что состязаются в честном бою, ни к тем, что, укрывшись за крепостной стеной, торгуются об уступках. Он хочет сохранить свою свободу. Пожалуйста! Никто и не покушается на неё. На что она нужна? Ею не прокормишься. Марк вынужден проводить весь день в издательстве, не разгибая спины строчить деловые письма; ему посчастливилось получить эту работу только благодаря знанию четырёх языков, но к литературе она не имеет никакого отношения; именно потому, что у него есть своё лицо, ему побоятся доверить рецензирование рукописей, а будь у него время написать книгу, можно поручиться, что он не найдёт для неё издателя. Изредка он пишет статьи, которые появляются под псевдонимом в одной из двух или трёх газет, ещё поддерживающих, без особого для себя ущерба, прежнюю репутацию независимости, свободы печати и т. д. и т. д. Верить им может разве только уж очень простодушный читатель. Того, кто действительно умеет читать, не обманешь. Каждый номер — это отвратительный винегрет из компромиссов. Там распинаются и перед нынешним господином и повелителем и перед тем, кто станет им завтра (тем паче что оба противника либо из одной шайки, либо, пожимая друг другу руки, держат наготове пистолет); на первой полосе проповедуется мир, на третьей — вооружение; и кумиры публики выводят рулады насчёт святой демократии и священных прав человека, меж тем как издатели берут мзду за молчание и за то, что затыкают рот чересчур наивным журналистам, которые принимают за чистую монету выспренние слова о преступлениях колониализма и приносимых им дивидендах. Но в один прекрасный день вдруг кто-нибудь как на грех проболтается и все узнают, что эти благородные сердца, эти рыцари Бессмертных Принципов замешаны в грязнейшей афере какого-нибудь акционерного общества или попросту банды, которую разоблачила соперничающая шайка. Много шума из ничего! В ответ на разоблачение посрамлённая шайка в свою очередь угрожает скандалом. Обе кричат недели две до хрипоты: «Справедливость! Возмездие!», потом шум смолкает, мошенники поладили между собой: «Я ворую налево, ты направо, не будем об этом больше вспоминать»… Знай помалкивай и набивай себе карман! А у послушной редакционной скотинки, честных, но слабых людей, согласившихся взаправду играть роль идеалистов для уловления подписчиков, карман как был, так и остаётся пуст. Эти-то не лгут, но представляют собой наживку для плутов, ловящих рыбку в мутной воде; и, конечно, всячески стараются забыть об этом унизительном своём назначении. А что им делать? Надо же как-то жить! И где им печататься? И вот они твердят себе, что выполняют священную миссию. Работорговец достаточно умён, чтобы позволить своим неграм грести «свободно», накрепко приковав их к скамьям галеры! Он знает, что они ему неопасны и вялые взмахи их вёсел ни на дюйм не изменят курса судна. Не гребцы его направляют, а оно их несёт вместе с их прекраснодушными завываниями, словно тритонов, вырезанных на носу, меж тем как там, за кормой, щёлкает зубами хищная акула. Вам не на что жаловаться, господа «идеалисты». Провозглашайте сколько душе угодно ваши добродетельные тирады! Пока они касаются только всего вообще и ничего в частности, — всё хорошо и вполне укладывается в расписание парада. Мало, очень мало духовных уродов, подобных Марку, которые стыдятся роли балаганных зазывал. Будь у него капля такта или снисходительности (уж если он о себе не думает, пусть бы подумал о других!), разве стал бы он срывать с глаз спасительную повязку, которая позволяет товарищам пребывать в блаженном неведении и давать себя дурачить? Прозреть — значит очутиться в неприятной роли сообщников. Легко ли добропорядочным людям отказаться от своего рациона в кормушке! Как же тогда жить? Они уже не молоды, порядком истрёпаны, а все другие кормушки давно заняты.
