Только богачам дозволено обходиться без хомута и свободно выражать свои мысли относительно предметов, прямо и непосредственно затрагивающих чьи-либо интересы. А богачам, понятно, нет расчёта подрубать под собой сук, раскрывая источники своего богатства. И вот находятся среди интеллигентов такие фениксы, которые, превосходно понимая невозможность или опасность свободы действенной, фанфаронят и делают вид, будто презирают её: поставить ум на службу общественной и политической жизни, говорят они, — какая профанация! Для этих витязей духа нет иной свободы, кроме бесплодной: вера без дел… если не считать деятельности в эмпиреях чистых идей, где всё идёт как часы в четырёх стенах мастерской, ограждённой от случайностей и толчков внешнего мира. Поистине они свободны… свободны от жизни или мертвы. Бенда, этот раболепствующий «страж духа»[247], охраняет груды белеющих костей в долине Иосафата. Охраняет от ангела господня…
Не этой кладбищенской свободе утолить голод Марка. Он с омерзением отплёвывается. Дух и жизнь лишь у тех, кто действует! Но где же они, подлинно живые люди? И как им выпрямиться во весь рост, презрев мерку, что ныне пригибает все головы? Сломай мерку! Прошиби потолок! Одному это не под силу. Раскроишь себе череп. Надо объединиться с другими бунтующими. Но объединиться — это значит связать себя. Это значит признать доктрины, которыми скованы партии, и их дисциплину. Марк несогласен. Он ждёт одобрения Аси, но та пожимает плечами и сухо говорит:
— Любишь кататься, люби и саночки возить.
Марк возмущён:
— Связать себя! И это предлагаешь ты, Ася!
Рот Аси кривит недобрая усмешка.
— Вчера связала, завтра могу порвать.
Марку не до смеха.
— И со мной тоже? Порвать наши отношения?
— А почему бы и нет? — вызывающе бросает она. — Если свободен, значит можешь себя связать, можешь и порвать. Я лично так считаю.
— Такими вещами не шутят, Ася!
Она видит, как он встревожен. Улыбается (на этот раз своей хорошей улыбкой). И целует его.
— Ах, ты мой мальчик!
Марк уткнулся носом ей в шею, он и утешен и немного обижен.
— Я твой муж.
— Нет. Не совсем.
— Чего тебе ещё нужно?
— Нужен мужчина. Хорошо, если бы это был ты. Будь мужчиной! Не то берегись!..
Она шутит. Но за шутками Аси обычно кроется нечто серьёзное. Марк знает это. Он смущён.
— Скажи мне, как быть? — спрашивает он.
— Ну нет, — говорит Ася. — Это уж твоё дело. Ты мужчина, ты и решай.
— А если ты будешь недовольна потом?
— Довольна или недовольна, об этом я скажу тебе после! Не сейчас. Ты мужчина. Сперва действуй!
Это нежелание разговаривать, спорить, эта неясная угроза, эти глаза, которые холодно и строго за ним наблюдают и оценивают каждый его шаг, — всё это отнюдь не помогает Марку действовать. Он скован. Ася, быть может, не очень-то сознаёт, чего ей хочется, зато Марк прекрасно понимает: она требует того, чего он сам не хочет и не может. Он замечает, как с некоторых пор она, читая газеты и книги, беседуя с людьми, впитывает в себя едкие испарения насилия, которые носятся в воздухе, исходя от сил старого мира то тут, то там, — повсюду, то дальше, то ближе: в Америке, в России, в Италии, на Балканах, в Центральной Европе. Эти вспышки ярости по большей части стихийны и, на первый взгляд, могут привести лишь к разрушениям; но даже самые слепые и кровопролитные из них — бунт жизни. Всё что угодно, лишь бы не лежать безвольно распростёртыми! Ignavia est jacere…[248] И этот, накапливающийся в душе Аси, бунт заставляет её с любопытством, в котором ей стыдно признаться, следить даже за ростом фашизма, того самого фашизма, который расправляется ударами дубинки с последними остатками худосочных демократических свобод в Европе. Однако, повинуясь всеобщему поветрию, голосу крови, она всё же тянется больше к битвам, которые ведёт Советский Союз. Обагрённое кровью ристалище, где в насилии рождается новый мир, обладает для неё неодолимой притягательной силой. Любовь Марка в опасности, и он обострённым чутьём догадывается о той скрытой работе, которая совершается в уме упорно молчащей Аси; ещё немного — и её увлечёт под откос; Марк хочет удержать её, но сам не решается подойти к краю: Советский Союз вызывает у Марка вихрь мыслей, он растерян и избегает говорить на эту тему с Асей. Он атакует её с фланга, заводит разговор о событиях в Италии, в надежде, что она возмутится, осудит творимые там злодеяния. Но Ася молчит, словно воды в рот набрала.
— Может, ты одобряешь то, что они там делают? — не выдержав, спросил, наконец, Марк.
— Во всяком случае, больше, чем то, что
