Удар пришёлся в самое сердце. На это Марку нечего возразить. Он и сам казнится, что ничего не делает, ничего не может делать. Марк так никогда полностью и не оправился от болезни, свалившей его перед самой женитьбой, а вскоре после болезни они поженились, и безрассудная растрата сил ещё больше подорвала неокрепший организм. Этому он был обязан сначала отсрочкой от призыва, а затем и полным освобождением от военной службы, что позволило избежать официального отказа от несения воинской повинности, к чему он давно готовился и что должно было повлечь за собой соответствующую кару. Впрочем, кто знает, не лучше ли было бы для Марка, если бы он прошёл через это испытание, — оно укрепило бы его внутренне. Он готов был на это пойти, даже без прямой надобности — ведь ничто теперь не понуждало его высказываться, — готов был единственно ради собственного самоутверждения, из чистого протеста. Однако обе его советчицы воспротивились: Ася — потому, что бессмысленная бравада была ей чужда и непонятна (если бы Марк был вынужден открыто заявить о своих взглядах, ещё куда ни шло! Впрочем, Ася, соглашаясь с коммунистами, считала, что в этом случае долг повелевает идти в армию, чтобы воспользоваться оружием врага), отказ от военной службы по убеждению казался ей нелепостью… Аннета, понимавшая всё величие такого поступка, не хотела влиять на Марка, ибо сознавала, что убеждения сына шатки и что в отказе его будет больше самолюбия, нежели искренней веры. Да и рассудок услужливо подсказывал немало «благоразумных» лазеек: предстоящее рождение ребёнка, тяжёлые обязанности главы семьи, слабое здоровье. Марк уклонился. Но в душе он чувствовал себя униженным, сожалел о том, что не принял боя, потерпел поражение (Ася коснулась незажившей раны), сожалел о том, «чего не сделал». Он упал в собственных глазах.
Если бы он ещё мог отыграться на чём-нибудь другом — выступить публично или написать. Но возможности у него были, как мы уже видели, весьма ограниченные. Он не мог действовать даже пером, редко-редко когда ему удавалось напечатать несколько строк, да и те не находили отклика. Он замуровал себя в темнице индивидуализма. Только сверху, с пустого неба, проникал к нему свет. Примириться с подобной жизнью могла разве лишь его мать. (Да и примирилась ли? Она не говорила никому, сколь многого ей недостаёт, не говорила, что такого неба ей мало…) Но так можно было хоть дышать, — всё же какой-то выход.
Не для Марка. Выход этот не только царство Бесконечного, но и царство смерти. Марк ищет окна в мир живых. Прыгнуть через окно в самую гущу жизни… Так прыгай же скорей! Разве не видишь ты, как Ася из-за приспущенных век следит за каждым твоим движением? Не успеешь ты занести ногу на подоконник, как она, опередив тебя, уже спрыгнет. Да, он видит. Он видит, что именно этого она от него хочет, именно этого от него ждёт…
Но Марк никак не решится. Там, внизу, властвует насилие, там тирания насилия, ненавистного Марку. Ненавистного вдвойне, потому что оно и у него самого в крови, в его разгорячённой крови, слишком властно зовущей к тирании. А раз, благодарение богу, он такой возможности лишён (порой ему делается страшно при мысли о том, на какие крайности он оказался бы способен), он не потерпит притеснения от других. Всю собственную волю к насилию он положит на то, чтобы не уступить ни дюйма своего достояния — своего «я». Ах, если бы Революция была, как встарь, когда она сгорала безобидным фейерверком, свободной вспышкой возмущения, где каждый вносил в общий бунт свою лепту! Но ныне Революция милитаризована. Казарма. Дисциплина распространяется на всё — на то, что делаешь, пишешь, думаешь. Новые жрецы серпа и молота мнят себя вправе властвовать даже над философией и наукой. Разве не предали они анафеме свободные гипотезы современной физики и энергетики, не укладывающиеся в рамки марксистского материалистического евангелия! И, может быть, они даже по-своему правы, когда хотят, чтобы год первый Революции был годом Геджры[249]: всякой священной войне нужен свой Коран… Но Марку претят навязанные боги. Когда речь идёт о духе, он не признаёт шуток. Мой дух принадлежит мне. И горе тому, кто на него посягнёт!
Ася равнодушна к этим проблемам. Дух, как и тело, принадлежит тому, кто захватит его, — самому сильному. Но и самый сильный может им завладеть, только если я сама этого захочу. А расхочу, отберу обратно…
Ася всё больше отдалялась от этого француза, который не умел ни полностью принять, ни полностью отвергнуть и растрачивал свои силы на бесплодные колебания. Она начала оглядываться по сторонам и сравнивать, причём сравнения оказывались не в его пользу.
