Аннета ввела Асю во французские круги, искавшие, правда ещё очень робко, культурного сближения с Советским Союзом. Там Ася встретилась с русскими из советских организаций. Кое с кем из них Аннета была знакома ещё в ту пору, когда работала у Тимона. Так что у них было достаточно времени узнать Аннету. Теперь они заинтересовались её невесткой. Асе заказали переводы с русского для Международной выставки прикладного искусства, которая открывалась тогда в Париже: статьи о русском народном искусстве, набивных тканях, игрушках, палехских лаках, театральных декорациях и т. д. Затем брошюры, где проводилась искусная идеологическая пропаганда. И, наконец, работу скорее технического порядка для советского торгового представительства в Париже. Сначала Ася работала дома, потом, когда к ней хорошенько присмотрелись и вдобавок навели о ней справки у служившей в советском полпредстве давнишней Асиной подруги, которая изредка и соблюдая должную осторожность встречалась с ней, дверь чуть-чуть приотворили, и Ася была допущена в прихожую. Лишь только ребёнка можно было отнять от груди (Ася не спрашивала на этот счёт его мнения), она подкинула его Аннете, которой только того и надо было, и стала работать в торгпредстве. Подобно тому как в первые времена христианства желающих принять новую веру не допускали в храм, а разрешали слушать богослужение на паперти, так и Асе поставили рабочий столик в вестибюле, в боковом проходе. И мало-помалу она стала проводить там целые дни.
Здесь она испытывала удовлетворение, в характере которого не пыталась разобраться. Она не признавалась себе в том, что вновь обрела родную почву, почву, вскормившую её мысль. Ася старалась уверить себя, будто навсегда отряхнула её прах. Но по отношению к другой почве, в которую она вросла теперь корнями, это было бегство… «Вы надо мной не властны… обе не властны!..» Чувство это приносило ей облегчение. Проводя весь день среди русских, она вечером с удовольствием возвращалась к своему французскому домашнему очагу. Но именно для того, чтобы вполне его оценить, ей надо было выйти за его пределы. Хорошее оправдание бегства перед самой собой!
Оправдание, но не для Марка. Да Ася и не желала оправдываться. Она сочла бы это унизительным. Марк ходил мрачный. Он замкнулся в себе и зловеще молчал. Хуже ничего нельзя было придумать. Нашёлся тоже разгневанный властелин! Корчить из себя властелина, когда ты силён, — ещё куда ни шло. Но если ты слабее партнёра — это просто смехотворно! По-кошачьему гибкий хребет Аси, возможно, ответил бы сладострастной дрожью на удар крепких когтей. Потом отплатить можно сторицей! Но эти надутые губы, насупленные брови, бессильный гнев, который якобы не находит нужным, а на самом деле не смеет излиться, — всё это только доказывало, что Марк и хотел бы, да не может её себе подчинить, и лишь подстрекало Асю к бунту. Ася с особым злорадством пересказывала ему всё, что узнавала нового. И оба не могли не сравнивать про себя бесплодность протеста Марка и животворную энергию Советского Союза, энергию тех, кто действует. Марк и сам проводил подобные параллели и страдал от них, но не мог терпеть этого от Аси. Оба ожесточались в этом духовном поединке; переходя от мысли к слову, они подчёркивали то, что их разделяло. В конце концов Марк недвусмысленно потребовал, чтобы Ася перестала ходить в торгпредство. Ася решительно отрезала: нет! Она свободна…
