Странный способ утверждать свою свободу — бегать к тем, кто железной рукой установил на громадной территории Союза Советских Социалистических Республик идеологическую, социальную, экономическую и политическую диктатуру и хотел бы распространить её на весь земной шар! Но в противовес расплывчатому и бесхребетному либерализму Запада, с его лицемерием и дряблостью, льющему воду на мельницу ненасытных эксплуататоров, грубая сила Москвы, поставленная на службу эксплуатируемым классам, бодрила, как свежий морской ветер, который очищает кровь, гонит её быстрее по жилам. Сила эта снимала с закосневшего мозга ту ржавчину, которую оставляла современная французская мысль, лишённая воли. Нет более отвратительного рабства, чем рабство Запада, которое, тешась иллюзиями, терпит всё или же, не имея мужества восстать, молча дуется. Ася чувствовала себя более свободной под жёсткими шенкелями диктатуры, оседлавшей народы, чтобы повести их к победе, чем в загоне лжедемократии, которая отводит своим стадам жалкий клочок луга, — паситесь или подыхайте с голоду, но не смейте выходить за ограду или действовать, а когда понадобится, вы будете использованы для войны или для мира, для стрижки или для бойни. Если бы Асе пообещали для неё лично и её близких какие-то подачки, как это делают демократии по отношению к продажным газетным писакам и депутатам или состоящим на содержании «избранникам», она плюнула бы таким благодетелям в лицо. Подачки — тоже вид рабства, и особенно гнусного — ведь за него платят. На такое рабство её Марк во всяком случае никогда не пойдёт, да никто ему этого и не предложит, оттого он и был дорог Асе. Но почему он ограничивается тем, что отвергает рабство, когда надо низвергнуть основанный на рабстве строй? Конечно, это немыслимо без подчинения боевой дисциплине, которая тоже есть рабство, но рабство временное и добровольно на себя принятое ради высокой цели, оправдывающей жертву.
Добавим, что с улицы Гренель жертва казалась Асе вовсе не такой уж большой. Цепь была ослаблена, тем более для случайной посетительницы, которая сначала хочет оглядеться. Диктатура легка, когда её взвешиваешь со стороны. Пока что она не занимала большого места в размышлениях Аси. Ей не было дела до средств; она видела лишь усилия и конечную цель. И тем и другим она восхищалась. Воздвигался новый мир, где будет просторно всем ста шестидесяти миллионам человеческих существ, которые по собственной охоте или по принуждению завербовались на стройку. Враждебный старый мир, не способный ни побороть, ни признать свершившегося, по тупости своей пытался было их задушить, блокировав все входы и выходы разрушенного жилища. Но русские приняли вызов и превратили жестокую необходимость в закон своего созидательного порыва. На развалинах жалкой лачуги возникали титанические сооружения духа, подчиняющего себе слепую силу стихий. Составлялись первые намётки великих планов, рождавших новую фауну — современных мастодонтов: Днепрострой, Тракторострой, Магнитострой своими хоботами и клыками вонзались в воду, в воздух, в землю; и одновременно росла масса рабочих, призванных пасти стада этих чудовищ — доменные печи, заводы, гигантские плотины. Пламенное и суровое воодушевление вело эти когорты в бой, напрягало мускулы и мозг, побуждало соревноваться в героизме ради выполнения великой задачи — создания нерушимого фундамента, на котором поднимется — как подымался с каждым днём уже сейчас — строй, где надо всем властвует человеческий труд, свободный и равный. Нет слишком большой жертвы для подобных свершений. Любое зло в настоящем, любые невзгоды, и собственные и близких людей, представлялись ничтожными по сравнению с грядущим благом, о котором грезили, которого желали и которое созидалось для светлого будущего всего человечества. А те, кто на Западе сетует или негодует на Советский Союз за то, что там упразднили богов, церкви, религию, лучше пусть бы они, эти мертвецы, хоронили своих мертвецов! Гробы повапленные — чего от них ждать? Пустыми глазницами нельзя видеть, что там, на Востоке, вновь родился новый бог! В серпе и молоте пролетарской, марксистской, материалистической, не верящей в бога молодёжи, которая с суровой радостью жертвует собою ради счастья и общего блага тех, кто будет, когда её уже не будет, больше истинной веры, чем во всех церковных и нецерковных псалмах ханжей и святош лживого Запада. Вне деяния всё есть ложь и только ложь. Одно лишь деяние не лжёт. И только по делам пусть судят о них и о нас!
Подводя итог всей жизни Марка, несправедливая в своей страстности Ася вычёркивала её одним словом:
