Он прибыл во Францию по секретному заданию Коминтерна, никакого официального поста не занимал, но лица официальные его побаивались. Посетителям торгпредства, куда Джанелидзе приходил как свой человек и бесцеремонно усаживался, он казался молчаливым, не слишком приятным, но и не слишком значительным собеседником: он курил папиросу за папиросой, будто вовсе не интересуясь беседой, однако руководитель торгпредства, прежде чем принять решение, искал его взгляда. Дито был крупный, массивный мужчина, ширококостный, но двигавшийся ловко и почти бесшумно. На низкий лоб, перерезанный глубокой поперечной морщиной, спадали всклокоченные густые и жёсткие, очень чёрные волосы. Мохнатые разлетающиеся брови. Прищуренные глаза, между которыми существовало своеобразное разделение труда: правый говорил о лукавстве, а левый — о твёрдости характера. Большой, широкий в переносице, мясистый нос с крупными, но поджатыми ноздрями. Щетинистые усы. Смуглые крепкие щёки. Хищно выдвинутая вперёд челюсть, настороженная усмешка. Во всём облике грубоватая ирония, беспощадная зоркость. Ему ещё не было сорока лет.
Ася не замедлила обратить на него внимание. А он, казалось, не замечал её. Ощупав и оценив её своим двойным взглядом, он не позарился на эту дичь. Ему предстояла охота поважнее. Асе было досадно, и она сразу его невзлюбила. Она демонстративно не замечала его. В комнате, где она работала, сотрудники мимоходом останавливались потолковать, и Ася, не отрываясь от дела, с присущей славянам непосредственностью подчас вмешивалась в разговор. Раза два или три Дито Джанелидзе обрывал её каким-нибудь насмешливым и довольно обидным замечанием. Ася злилась, но не подавала виду, притворяясь, что не слышит. А он только посмеивался про себя.
Однажды, когда в комнате, кроме них, никого не было, он подсел к её столу. Подняв голову, она увидела совсем близко перед собой его широкое лицо, сверлящий взгляд и усмешку в уголке губ. Но в иронии Джанелидзе не чувствовалось на этот раз недоброжелательства. Злопамятная Ася грозно нахмурила брови. Он рассмеялся прямо ей в лицо. И как Ася ни крепилась, она уже не могла сердиться на него. Боясь рассмеяться, она наклонила голову с упрямым лбом и принялась за прерванную работу. Но Джанелидзе, накрыв страницу своей лапищей, сказал:
— Постой, сначала побеседуем.
— А если я не желаю беседовать?
— Желаешь.
У Аси даже дух перехватило от такой наглости, и, измерив его взглядом, она отрезала:
— Нет!
— Значит, на самом деле — да, — продолжал он, нисколько не смущаясь.
— Это на каком же языке?
— На твоём.
И, прежде чем она успела возразить, протянул ей портсигар:
— Закурим, товарищ?
Его взгляд, тон, слово «товарищ» усмирили её. Всё ещё злясь, она взяла папиросу.
— Мне некогда. У меня работа.
— О, какая боевая! Тебе бы только у нас работать.
— Что мне там делать? Да ты знаешь ли, кто я?
— Знаю.
— Я была у Деникина, с белыми.
— Но теперь-то ты не с ними.
— А почём ты знаешь?
— Знаю.
Такая самоуверенность возмутила её; на мгновение Ася даже пожалела, что она не в лагере противника, так хотелось ей сбить с него спесь. Но она не могла лгать самой себе и вынуждена была удовольствоваться гневным взглядом. А губы Дито вздрагивали от беззвучного смеха. Она машинально прикурила и стала яростно жевать мундштук папиросы. Откусив конец, она выплюнула его и вызывающе бросила:
— А кем я завтра буду, ты тоже знаешь?
— Разумеется. Будешь с нами. Ты уже с нами.
Он больше не смеялся. Притихла и Ася. Она была побеждена. Несколько секунд оба молча курили. Она смотрела в окно. Да, это ясно: она может примкнуть только к ним, больше идти ей некуда. Только туда, где этот народ — её народ, его борьба… Ася это давно знала. Но впервые слышала от другого… Она пыталась ещё противиться. Как бы говоря сама с собой, она произнесла:
— Я не надену на себя ярма. Лучше подохну, чем пожертвую своей независимостью. Слишком много я выстрадала ради того, чтобы её сохранить.
— И поэтому вышла замуж, — съязвил он.
— Мой муж такой же, как я. Мы одинаково думаем.
— И поэтому он женился? — повторил насмешник.
Чтобы отразить удар, она сплутовала.
— Вдвоём, — сказала она, — мы сильнее.
— А насколько станешь сильнее, если с тобой будут сто шестьдесят миллионов!
Она и сама так думала. Но в своём индивидуализме отстраняла эту мысль.
— Не выходить же мне замуж за все твои сто шестьдесят миллионов!
— А почему бы и нет? — сказал он. — Ты крепкая.
— Ну и что, что крепкая, если я не хочу.
— Захочешь!
Помимо своей воли она поддалась на этот тон. Приходилось продолжать. Она сама удивилась, услышав, как у неё сорвалось:
— То, чего я хочу, — дело моё, дорогой товарищ. И лучше будет, если ты займёшься тем, что касается тебя.
— Вот ты и касаешься.
Подперев кулаками подбородок и пуская дым собеседнику в нос, они смотрели друг на друга в упор. Наконец Ася сказала:
— Наглости тебе не занимать.
— Хватает, — ответил он.
— Чего ты от меня хочешь?
— Чтобы ты нам служила.
— Слово «служить» в моём лексиконе не существует.
— Существует, ты просто не умеешь читать.
Ася взорвалась. Слишком долго она терпит его наглый, самоуверенный тон.
