— Хватит! — стукнула она кулаком по столу. — Кто в конце концов надо мной хозяин, ты или я?
— Ни ты и ни я, а закон.
— Какой закон?
— Закон природы. Закон борьбы. Либо с нами. Либо против нас. Но ты не можешь быть против.
— Могла же.
— Нет, не могла!
— Не зли меня. Не то я расскажу всё, что я натворила…
— Незачем. Хочешь, я сам тебе расскажу?
И, наклонившись к ней, Джанелидзе, не выпуская изо рта папиросы, вполголоса, отрывисто и безо всякой последовательности, перечислил ей с десяток мелких фактов, которые, как она думала, известны только ей одной или бесследно канули в прошлое вместе с теми, кто были их участниками или жертвами; некоторые относились ещё к просторам Украины, другие к её одинокой парижской мансарде. Ей стало жутко, по спине у неё пробежали мурашки, но она справилась с собой.
— Будет! Твои осведомители едят хлеб не даром. Только не думай, что я на него польщусь. У меня была собачья жизнь, но за мозговой костью я не стану гоняться. Была тощей, тощей и останусь.
— Тощие всех лучше. Я и не хочу, чтобы ты менялась. Оставайся такой, какая есть! Но дерзни быть сама собой! Будь собою честно и открыто до конца. Ты не из тех, что вечно балансируют между «за» и «против», как иные парижские канатоходцы… — Потом добавил: — Как твой супруг.
Ася подскочила словно ужаленная:
— Я запрещаю тебе говорить о нём!
В эту минуту Ася походила на кошку со вздыбленной шерстью, которая вот-вот вцепится вам в глаза.
— А зачем мне говорить, когда ты сама так о нём думаешь?
— Это неправда! — воскликнула она. — Ты недостоин даже развязать шнурки его башмаков.
— Эту честь я предоставляю тебе, — съязвил он. — Но боюсь, что шнурки у него плохо завязаны.
— Ты, значит, шпионишь и за моей спальней?
Он погасил окурок. Сжав руку Аси как тисками, он добродушно, но серьёзно сказал:
— Пошутили, крошка, и баста! Теперь сядем потолкуем. Всё, что нам может быть полезно, мы вправе (или считаем себя вправе) узнавать. Но даже без очков видно, что ты и он не созданы для одной упряжки… Нет, дай досказать!.. Я не говорю ничего худого про твоего коренника́. У него есть или могут быть всяческие достоинства. Но у него свои достоинства, а у тебя свои. Вот ты и брыкаешься. И ты права.
— Нет, не права, — возразила Ася. — Цель он видит не хуже меня. И не боится идти к цели. Сердце у него мужественное, отважнее моего. Но ум его засорён идеями Запада, груз этот путается в ногах и мешает идти вперёд. Нужно время, чтобы освободиться от балласта.
— А у нас нет времени. Пусть решается. Или решайся ты. Либо приведи его к нам, либо брось его! Наше время не для юных Гамлетов, размышляющих на кладбище: «Быть или не быть». Кто не хочет
Она окинула его презрительным взглядом:
— Уж не тебя ли?
— Меня или другого. Не в том дело! Я не льщусь на наследство. Меня ждут дела поважнее. Да и тебя тоже. Не трать время на пустяки.
— Скотина! — бросила она и, отстранившись от него, поднялась.
Он остался сидеть у стола.
— Тебе это не по нутру? Ничего не попишешь. Я говорю то, что есть. Всем твоим личным историям грош цена по сравнению с великой историей, которую нам предстоит написать. Если брюхо подвело от голода, его надо насытить. Пусть перестанет урчать. Брюхо — это только брюхо. А нам надо удовлетворить все потребности людей, и не одни лишь плотские, — миллионы существ изголодались не только по хлебу и любви, но и по свету и свободе.
Уже стоя в дверях, она сказала ему:
— И вы, вы смеете говорить о свободе?
И, прежде чем дверь затворилась, услышала:
— Да, смеем. Мы-то как раз и смеем. А тех, кто не способен до неё добраться сам, мы втаскиваем силой. И тебя втащим.
Она хлопнула дверью:
— Никогда!
В тот же вечер она поспорила с Марком, который доказывал, что всякое насилие над душой другого человека — преступление. Он только что открыл для себя учение Ганди о непротивлении. Более проницательная в своём критическом отношении к мыслителю, чем Марк в своём преклонении перед ним, Ася сказала:
— Неужели ты не понимаешь, что это тоже насилие, только наизнанку?
Он стоял на своём, а она на своём.
— Всё — насилие, — утверждала она, — даже любовь. Особенно любовь. Она делает человека рабом. Заставляет изменять своей природе. Принижает.
— Если ты так на это смотришь, — сказал задетый за живое Марк, — освободись!
— Спасибо за разрешение! — с горькой усмешкой ответила Ася.
