Работы в торгпредстве Ася не бросила, но поклялась не вступать больше в разговоры с грубияном Джанелидзе. Он оказался в отъезде, а когда недели две спустя появился опять, то не обратил на неё никакого внимания. Ася внутренне досадовала. В его отсутствие она навела о нём справки. Его особа привлекала внимание не одной Аси. Им восхищались и боялись его; говорили о нём с неприязнью и почтением. В том, что рассказывали о жизни Джанелидзе, легенда переплеталась с правдой, но, как говорится в пословице, — нет дыма без огня. Сын бакинского мясника, Джанелидзе совсем ещё юношей участвовал в вооружённых нападениях и насильственных «экспроприациях» государственной и частной казны, проводившихся молодой революционной партией Кавказа накануне 1905 года. Пять или шесть раз его сажали в тюрьму, ссылали в Сибирь, но он бежал и снова возвращался к подпольной работе. В дни Октябрьского восстания его — члена Военно-революционного комитета, более склонного действовать, нежели произносить речи, — посылали всюду, где нужно было раздуть пламя пожара; какую бы опасную или неблагодарную задачу ему ни поручали, он никогда не отказывался; он не оспаривал у честолюбцев и «знаменитостей» из числа партийных деятелей вкусных кусков, предпочитая кость, которую надо грызть, — врага. (А враг — это всё то, что угрожает делу; и чтобы уничтожить врага, все средства хороши. Поступок человека, рискующего жизнью во имя дела, не может дурно пахнуть.) Это был один из тех безымённых и безвестных, кто втихомолку оплетал мир паутиной невидимого наблюдения, отбивая мух у другого паука — Интеллидженс сервис Британской империи. Сильный организм этого человека привык довольствоваться малым: Дито ел на ходу, мог спать чуть ли не стоя. У него не было времени разыгрывать роль покорителя сердец. Зато, когда его намётанный глаз встречал энергию, которую можно было покорить, пламень, который следовало раздуть и заставить его добровольно или силой служить общему делу, он железным когтем делал метку: государственная собственность. Так он пометил и Асю. Быть может, он ничего не смыслил в её женской природе, желаниях и настроениях, ибо женское начало, «ewig weiblich» (вечно женственное), его нисколько не занимало; зато он лучше Аси разбирался в «ewig menschlich» (в вечно человеческом), в мощных инстинктах, которые, минуя сферу пола, подымаются из недр ненасытного человеческого нутра, где под спудом по-змеиному кишат страсти, раскрывая свою огнедышащую пасть. Она поистине пышет огнём, ибо всякому живому существу, мужчине или женщине, свойственно гореть и пожирать огнём, расти, созидать, разрушать, действовать. И для того, чтобы понять природу этого горения, незачем было прикасаться к Асиному лону.
Как Ася ни крепилась, ей пришлось сделать первый шаг. Однажды, когда Джанелидзе, не глядя на неё, направился к выходу, Ася встала (все бумаги её давно были прибраны).
— Может быть, вместе пойдём, товарищ? — предлагает она.
