Они выходят. Джанелидзе вглядывается в прохожих и почти не обращает внимания на свою спутницу, Ася едва поспевает за ним. Но некоторые её вопросы пробуждают его внимание; он смотрит на неё: рыба клюнула. Ася с волнением и страхом расспрашивает его о стоящих перед новой Россией задачах, пытается понять, каков может быть исход завязавшейся битвы. Тут нет притворства, она и в самом деле захвачена. Джанелидзе меняет тон, теперь он может говорить. Чтобы не слышали посторонние, он берёт Асю под руку и наклоняется к самому её уху; прядь Асиных волос щекочет ему губы, слова проникают в неё вместе с его горячим дыханием. Промокнув до нитки, они лишь тогда замечают, что идёт дождь. Беседа продолжается в невзрачном кафе, куда обычно заходят мелкие рантье и служащие. Сегодня Джанелидзе никуда не спешит: дела его во Франции закончены; завтра вечером он уезжает. Усевшись за столик в глубине плохо освещённого почти пустого зала, прихлёбывая какую-то бурду вместо чая, они разговаривают вполголоса, как умеют разговаривать лишь славяне, да ещё итальянцы: несмолкаемой скороговоркой, почти касаясь друг друга лбами; и чем больше Ася спрашивает, тем больше ей хочется узнать. Вскоре она перестаёт задавать вопросы, предпочитая слушать. Речь Джанелидзе, которого вдохновляет это страстное внимание к его рассказу, льётся могучим потоком. Он рисует величественную борьбу Советского Союза против полчищ внешних и внутренних врагов; иногда в каком-нибудь эпизоде мелькает он сам, но о себе Джанелидзе говорит как о постороннем или, лучше сказать, как об одном из бесчисленных органов гигантского тысячеглавого существа. Центральный образ всех его рассказов наводит на мысль о муравейнике, о мириаде существ, и Ася, которая всегда питала инстинктивное отвращение к мириаду, вдруг, сама не зная как, проникается восторгом безымённого муравья, участвующего в этой жизни множеств. Погружаясь с головой в дымящийся маслянистый, как нефть, поток, она теряет своё «я»; силою внутреннего протеста она выплывает на поверхность, но предчувствует, что это только на мгновенье: железная логика Джанелидзе, словно рука, тянет её в глубину. Все представления её колеблются, все ценности переоцениваются, лишь только переходят из индивидуального измерения в коллективное. Правда, потом, когда Ася остаётся одна, она ужасается: глубина потока чуть не засосала её — так ей кажется, когда она вспоминает их разговор. Но ужас этот благоговейный, безотчётный, она не судья своим чувствам. Пары хмельного напитка туманят ей рассудок. Джанелидзе закалён. В опьянении он сохраняет ясную голову. Может быть, Асю сегодня опять сбивает с ног человеческий водоворот, который много лет назад закружил её и проволок через все ужасы бегства и отступления. Но теперь это только воспоминание. На этот раз она на плоту, рядом с кормчим, и под ногами, сквозь щели настила, она видит, как струится вода. Она закрывает глаза, ищет опоры, голова у неё идёт кругом…
Было уже около девяти часов вечера, когда Ася, наконец, очнулась, увидела, что всё ещё сидит за столиком в кафе, и вспомнила о доме. Она вздрогнула и, наспех простившись с Джанелидзе, выскочила на улицу. Почти всю дорогу до дома Ася бежала. Она представляла себе, какую физиономию состроит Марк, и признавалась, что винить его, пожалуй, не за что. Каково ему, бедняжке, с его французской привычкой к порядку и аккуратности! Она готова была извиниться, хотя неизменно, когда ей приходилось отчитываться в своих поступках, слова застревали у неё в горле как рыбья кость. Ей нечего скрывать, она всегда выкладывает всё сама, без утайки, только пусть её не расспрашивают… А он, конечно, не догадается промолчать… Куда ему. Но уж так и быть: на этот раз она как-нибудь проглотит кость, она согласна признать свою вину, как это ни неприятно. Досадно, но Марк избавил её от такой неприятности. Ему самому впору было просить прощения. Измученный ожиданием — чего он только не передумал в отсутствие жены, какие только ужасы ему не мерещились! — Марк встретил Асю с грозным видом судьи. Покаянное настроение Аси сразу же улетучилось, пропала всякая охота объясниться по-хорошему. Не говоря ни слова, она прошла в спальню, сменила промокшие чулки и туфли и вернулась в столовую, чтобы поскорее подать ужин. Марк бродил вокруг с зловещим видом, в горле у него пересохло, ему не терпелось начать допрос. Хлопоча по хозяйству, Ася наблюдала за ним из-под приспущенных ресниц. Пожать плечами? Улыбнуться? Наконец тоном следователя он спросил:
— Где ты была?
Ася сухо ответила, что после работы у неё был разговор, из-за которого она и задержалась.
— С кем?
— Всё равно, ты этого человека не знаешь.
Она и сама осталась недовольна своим ответом и подняла глаза, готовясь улыбнуться, а когда увидела страдальческое лицо своего мальчика, подошла к нему, чтобы его поцеловать. Но, едва к ней прикоснувшись, Марк в ярости оттолкнул её:
— Ты противна мне! Вся провоняла табаком — волосы, платье. Где ты таскалась?
