— Сидела в кафе. Вероятно, там было накурено. Но ты бы мог быть повежливее, — обиженно, хотя и признавая до известной степени его правоту, отвечала Ася.
— В кафе! — повторил он. — Целых четыре часа!
Ася поняла, что он ей не верит.
— Ну, что ты, глупый…
И она снова шагнула к нему. Но Марк, порывистый, нервный, натянутый, как струна, внезапной вспышкой ревности, отпрянул от неё с отвращением и закричал:
— Не прикасайся ко мне!
— Ты с ума сошёл.
Ася села за стол и принялась за еду. Марк ушёл в соседнюю комнату и не возвращался. Ася позвала:
— Марк!
Он не отвечал. Она поужинала. Заглянула к мужу. Он лежал ничком на диване и даже не пошевельнулся… Какой же он ребёнок!..
— Да ты выслушай меня, Марк, — сказала она разжалобившись.
— Зачем? Ты всё равно солжёшь, — отвечал он ледяным тоном.
Ася вспыхнула. Жалости как не бывало.
— Как ты смеешь? — жёстко сказала она.
Он ничего не ответил.
— Дурак! — презрительно процедила она сквозь зубы.
Ася в сердцах отвернулась… «Можешь верить или не верить. Это твоё дело». И пошла в спальню укладываться на ночь. Марк остался на диване в другой комнате; но ночью она слышала, как он шагал взад и вперёд. Ася ворочалась в постели и злилась. Во время их беседы с Джанелидзе ни он, ни она не ощутили ничего похожего на физическое влечение, даже не думали ни о чём подобном. А этот идиот Марк думает за них двоих, только об этом он и думает, и её заставляет думать! Стоило его щадить!.. Тут словно лукавый шепнул ей на ухо пословицу про меленского угря, которого, как известно, «обдирать не собираются, а он уже пищит, извивается…» Пищи, голубчик! Дай срок, ты у меня ещё не так запищишь!.. Но это была пустая угроза. Она вовсе не собиралась его обдирать. У бедного мальчика такая нежная кожа. И сразу же напросилось сравнение с другой — грубой, шершавой шкурой матёрого волка; по спине Аси пробежала лёгкая дрожь. Она оттолкнула волка, но он был тут; в темноте Ася чувствовала на своём лице его горячее дыхание. Она сердито повернулась на другой бок. Но он не уходил. Теперь его дыхание обжигало затылок… Из-за этого дурака Марка она теперь думает и сравнивает!.. Она перебирала в памяти весь сегодняшний разговор, тяжёлый поток, несущий столько образов и мыслей, и перед ней возникал мужественный, первобытный, ещё не омывшийся от грязи мир, новый мир, сохранивший, однако, в своей шкуре знакомый едкий запах родной земли и прошлого. Она вдыхала этот запах с отвращением и не могла оторваться; каждая пора её тела, казалось, пропиталась им. Как в лихорадке, соскочила она с постели и вымылась вся, с головы до ног. Потом снова легла. Но стоило ей коснуться простыней, как всё началось сызнова…
Слышно было, как в соседней комнате под Марком скрипнули пружины. Ася опять заворочалась в постели… «Дурак! Вот дурак!..» Она положила Марка на одну чашу весов, а на вторую того, другого. Немного же Марк весит со своей глупой ревностью, самомнением, деспотизмом, мыслями, которые все до единой обращены только на своё
Она встала с постели, не одеваясь бросилась в кресло и только тогда кое-как совладала с собой. Снова, уже хладнокровно, она всё взвесила. Она надеялась разгадать не дававшего ей покоя человека, понять его; перебирая винтик за винтиком, она пыталась определить, что в нём от него самого и что от той великой, таинственной силы миллионов, которая движет им как частью огромной, находящейся в движении машины. Она убеждала себя, что машина — всё, а винтик — ничто. Безразлично, этот или другой — кто угодно мог бы выполнить ту же задачу… И тут ей вспомнились его слова: «Не я, так другой…» Она гневно вскинула подбородок. «Уж во всяком случае не ты!..» Холодно и беспристрастно она рассматривала его, словно он был здесь, перед ней. Пощупала себе пульс. Нет, она не обманывает себя. Ни одна жилка не билась сильнее или чаще. В сердце её не было желания. Будет ли жить этот человек, или умрёт — мне-то что!..
Ася улеглась, дыхание её стало ровным, пылающая голова остыла. Она сразу уснула и проспала как убитая до утра.
