«Слишком поздно. Не пойду…»
И всё же пошла. Разумеется, она туда не войдёт… Ей и не пришлось входить. На противоположной стороне бульвара, шагах в сорока, она увидела в толпе прохожих широкие плечи и лохматую голову Джанелидзе. Ася остолбенела. Она поняла, что всё время шла ему навстречу. Рассердилась. Ей стало страшно. Она остановилась перед витриной магазина и стояла не оборачиваясь. Ждала, чтобы он прошёл мимо. Он не прошёл. Перейдя улицу, он молча стал рядом с ней у витрины. И подмигнул ей своим чуть раскосым глазом. Она повернулась к нему и смерила его взглядом. Казалось, он на неё не смотрит. Но его раскосые глаза лукаво посмеивались.
— Прогуливаешься?
Не отвечая на его вопрос, она сказала:
— Я думала, ты уехал.
Это была ложь, и он знал, что она лжёт: накануне Ася спросила, когда отходит его поезд.
— Уезжаю, — отвечал он. — Иду сейчас к себе укладываться. Оттуда прямо на вокзал. Ты свободна? Проводи меня!
Но под руку, как вчера, он её не взял. Он держался в некотором отдалении. И говорил, не глядя на неё:
— Делай вид, что меня не знаешь! За мной следят, во всяком случае нужно быть осторожным!
Он петлял, сворачивал в боковые улицы и переулки, которые вели назад, всё на тот же бульвар, и на ходу, быстрым взглядом через плечо, проверял, не идут ли за ним. Впрочем, это нисколько не мешало ему, не поворачиваясь к своей спутнице, перебрасываться с ней среди двойного потока прохожих шутливыми словечками на родном языке. Дойдя до подъезда углового дома, он огляделся и сказал:
— Пойдём!
Она колебалась. Он добавил:
— Ты поможешь мне уложить чемодан.
Он взял её за локоть, и они нырнули в подъезд. Лестница была крутая и тёмная. Ася не различала ступеней, Джанелидзе слегка подталкивал её ладонью в спину. Эта большая рука держала её как пленную птицу. Но птица была отнюдь не ручная. Она напрягалась, готовая дать отпор, заклевать его, а может, и затем, чтобы насладиться прикосновением этой руки. На тесной площадке он, стоя позади неё, дотянулся рукой до замка и повернул ключ. Отворил дверь и втолкнул Асю. Она очутилась в крохотной запущенной квартирке; единственное выходившее во двор окно с задёрнутыми занавесками было закрыто. Джанелидзе жил у какого-то рабочего (он каждые два дня менял убежище). Комната в этот час была пуста, владелец её приходил лишь поздно вечером. Пожитки Джанелидзе валялись в беспорядке на кровати, на столе, на полу — бельё и бумаги, больше бумаг, чем белья. Джанелидзе брал охапку за охапкой и засовывал вещи в старенький кожаный чемодан. Но вещи не умещались, как он их ни уминал. Ася вытряхнула всё и принялась укладывать снова. Она задыхалась в спёртом воздухе, обливалась потом. Джанелидзе не позволил открыть окно: он боялся, что его увидят соседи. Ася скинула пальто, расстегнула ворот платья. Джанелидзе снял пиджак. Они говорили мало и только об укладке; он передавал ей вещи, она, сидя на корточках, разбирала, складывала; её обнажённая шея и спина покрылись испариной…
На миг у неё потемнело в глазах, и она увидела себя в постели, как прошлой ночью, и снова жаркая пасть дышала ей в затылок. Она обернулась — низко наклонившись, Дито жадно вдыхал её запах. Тяжёлая лапа легла ей на плечо и опрокинула…
Когда она снова уселась на полу, глаза её блуждали, во рту пересохло, тело пылало, волосы и платье были в беспорядке. Оба молчали. Она и не собиралась винить его, винить себя. Так было предначертано! Но если он посмеет прикоснуться к ней теперь, ему несдобровать. Между ними вновь выросла стена. Джанелидзе прекрасно это понимал, ибо обладал умом, который встречается реже всего, — умом плоти. Он отодвинулся и стоя крутил папиросу, поглядывая сверху на хмурую женщину у его ног, поправлявшую волосы! В нём не было гордости победителя. Он не хотел, не подготовлял этой близости; всё сделала природа. К чему теперь раздумывать!
Ася снова принялась за чемодан, из которого вывалилась часть содержимого. Приведя всё в порядок, она опустила крышку, Джанелидзе надавил на чемодан коленом, запер, затянул ремни. Она встала, надела пальто.
— Ступай вперёд, — сказал он. — Для тебя лучше, чтобы нас не видели вместе.
Ася разглядывала себя в карманном зеркальце. Поправив берет, она пошла к двери.
— Прощай, товарищ, — сказал он, протягивая ей руку.
Она обернулась и положила на его ладонь свою руку. Он смотрел на неё без улыбки, не выпуская её руки. Ася устремила на него пристальный взгляд исподлобья. Джанелидзе сказал:
— И приведи-ка к нам своего мужа! Я рассчитываю и на тебя и на него.
Упоминание о муже в такую минуту было на редкость бестактным. Но Ася этого даже не заметила. Джанелидзе добавил:
— Он ищет пути. Жалко, если заблудится. А ты знаешь дорогу. Вот и укажи ему! Его место с нами.
