— Нет, не обманула! — поправилась она. — Я ничего от тебя не скрываю… Сегодня я… я… (И сбилась… Как выдержать его вопрошающий, растерянный, испуганный, такой беззащитный взгляд!..) Не знаю, как это случилось… — Она могла бы сказать: «Меня взяли силой», но этого не позволяла гордость; и, чтобы уж поскорее кончить, грубо выпалила: — Я… я только что была с другим. (Ей незачем было говорить — с кем. Ася не раз уже привлекала ревнивое внимание Марка к Джанелидзе, когда, желая его подразнить, рассказывала о своей работе в торгпредстве.)
Ася видела, как зрачки Марка расширились, рот открылся… Он не сразу осознал, какой ему нанесён удар. Ей вспомнился попавший под фургон мальчишка: ему колесом переехало руку, а он ещё мгновение улыбался. И только когда страшная боль дошла, наконец, до его сознания, он дико закричал…
Марк не закричал; но лицо его перекосилось, судорога сдавила горло. Задыхаясь, он прохрипел:
— Ты лжёшь!
Он молил:
— Скажи, что ты лжёшь!
Она оцепенела от гордости и ужаса.
— Я сказала правду.
Она не представляла себе, что у него может быть такое лицо. Раненое, обезумевшее от боли животное, а глаза убийцы…
Она не успела опомниться, как он схватил её за горло и начал душить. Ася не защищалась… «Души! Пусть! Это твоё право!..» Но глаз она не опустила. Опустил их он. И разжал руки. Какая боль в его взгляде!.. Это было куда страшнее. Несколько секунд он стоял как бы в нерешительности, сгорбившись, в бессилии свесив руки. Потом отступил на три-четыре шага, покачнулся, рухнул на низенький сундук у окна, подался всем туловищем вперёд и, уронив голову на подоконник, зарыдал. В рыданиях его не было почти ничего человеческого. Вой раненного насмерть зверя. У Аси всё внутри перевернулось. Ей хотелось крикнуть, кинуться к нему, обнять. Но она не могла пошевельнуться. Слова не шли у неё с языка, на лице застыло выражение равнодушия. Этот взрыв беспредельного отчаяния обратил её в камень, но сердце в груди было как жгут выжатого тряпья. С сухими глазами, прямая и застывшая, она присутствовала при этой яростной агонии. Такой пытки не придумал бы и самый изощрённый палач. Наконец страшным усилием воли ей удалось стряхнуть с себя оцепенение, и она шагнула к нему, бормоча:
— Мой маленький!.. Если бы я только знала!.. Не мучайся!.. Не стоит…
Он подавил в себе рыдания, поднял голову, открыв залитое слезами, но неумолимое лицо, и сказал:
— Уходи прочь!
Ему незачем было указывать ей на дверь. Взглядом, тяжёлым, как кулак, он гнал её из дому.
И тут гордость опять сослужила ей плохую службу. Она не стала объясняться. Подняла с пола пальто, заколола булавкой ворот платья, с которого он в бешенстве сорвал пряжку, и сказала:
— Ты меня выгоняешь?
Он заревел:
— Выгоняю!
И, схватив себя за голову, снова приник лбом к подоконнику.
Молча прошла она в спальню, выдвинула один, потом другой ящик, собрала кое-какие вещи и уже с маленьким саквояжем в руках вернулась в столовую; в последний раз взглянула на поверженного Марка, открыла рот, чтобы сказать что-то, подошла к двери, распахнула её, обернулась, тихо позвала:
— Марк!..
Он не шевельнулся. Она вышла и притворила дверь.
Этажом ниже, на площадке, она почувствовала слабость в ногах, прислонилась к стене и в темноте заплакала. Она плакала навзрыд. Как ей хотелось подняться наверх и сказать ему:
«Это же преступление!.. Мы совершаем преступление. Неужели из-за такой глупости, из-за такой гадости мы разрушим нашу жизнь?..»
Она не хотела признать, что он вправе её выгнать…
«Какая же это любовь?..»
Она не говорила: «Да, это любовь!..» Она признавала свою вину, но не соглашалась, чтобы на чаше весов эта вина весила больше всей их любви. Разве это важно! Если она кого и опозорила, то прежде всего себя, а не его; если кому изменила, то изменила себе, а не ему. Так поддаться внезапному натиску чувственности — какое постыдное отсутствие воли… Ах, если бы Марк почувствовал всю силу устремившегося к нему потока любви! Насколько больше любила она его теперь!.. Теперь, когда видела его муки. И муки эти были делом её рук… Её рук… Она снова ощутила жгучую боль от рук Марка, сдавивших ей шею… Как бы ей хотелось их поцеловать… Она поднялась на три-четыре ступеньки… Опять в ней проснулась гордость, но она знала и непреклонную гордость Марка… Нет, она не унизит себя мольбой…
«Ты сам меня выгнал. Ну что ж, прощай! Пока не позовёшь, не вернусь. А навсегда, так навсегда!»
