И с пылающими щеками, на которых оставались следы невытертых слёз, она побежала вниз. Под её проворными ногами гудели навощённые ступеньки лестницы. Мимо привратницы Ася прошла, не поклонившись, с высоко поднятой головой. А на улице вызывающе отвечала на любопытные взгляды прохожих. Многие оборачивались на молодую женщину, в глазах которой пробегал отблеск гнева и сверкали последние запоздалые слезинки. Не всё ли ей равно теперь! Она шла, сама не зная куда. Потом вдруг завернула в первую попавшуюся гостиницу — грязное заведение, пользовавшееся дурной славой. Не глядя, сняла номер и, заплатив вперёд, заперлась в нём. Жизнь кончена! Ещё одна жизнь!.. Боже мой, когда же все они кончатся!
Марк не двинулся с места, голова его по-прежнему лежала на подоконнике, как на плахе. Он обрадовался бы удару топора. О, если б можно было не носить на плечах эту отяжелевшую от муки голову! Если б можно было разом отсечь память о прежних днях и ночах! Но под костяной коробкой черепа клокотали страсти… В один клубок судорожно переплелись боль и ненависть. И вся плоть Марка содрогалась от омерзения. Ни разу не вспомнил он с жалостью о той, которую только что прогнал! Ни разу не почувствовал желания простить. Не попытался понять! Уязвлённый самец видел лишь себя и свою обиду…
Топот детских ножек на лестнице…
Марк мгновенно вскочил. Это возвращался Ваня. Ребёнок ничего не должен знать. Марк торопливо вытер покрасневшие глаза, поставил на место стул, опрокинутый во время короткой схватки, подобрал пряжку, открыл дверь на площадку и перегнулся через перила. Аннета снизу крикнула:
— Ты дома, Ася? Мы с Ваней пришли.
— Это я. Спасибо, мама.
— Ты, мой мальчик? Она вышла?
Он коротко ответил:
— Да.
Ваня уже почти добрался до площадки.
— Я подыматься не стану, — добавила Аннета. — Устала очень. Спокойной ночи, мой мальчик.
— Спокойной ночи, мама.
Марк взял Ваню за руку и вошёл в квартиру.
Мальчику пришлось сказать, что мамы сегодня не будет: она уехала на несколько дней. Но любопытный Ваня приставал с вопросами. Казалось, что ему уже на всё отвечено, как вдруг малыш неожиданно задавал новый вопрос, и Марк терялся. К тому же надо было следить за каждым своим словом, не то забудешь, что говорил прежде, а он тебя поймает. Немало трудов стоило также Марку накормить Ваню и уложить спать. Когда он неумелыми руками раздевал мальчугана, тот с видом превосходства говорил:
— Да нет, папа, не так! Ты не умеешь…
И подсказывал ему священный ритуал: омовение и всё прочее. Все эти мелкие хлопоты немного отвлекли Марка от его горя. А Ваня был в восторге от всех этих новшеств. Они с отцом, двое мужчин, остались одни в квартире. Вот здорово!
Наутро Марк взял с мальчика обещание ничего не говорить бабушке о маме. Он сказал, что мамина поездка большой секрет, но Ваня, не желавший довольствоваться столь туманным объяснением, засыпал отца вопросами, на которые тот не знал как отвечать. В конце концов Марк запутался. И Ваня прекрасно понял, что отец говорит неправду: от него что-то скрывают; но он и виду не подал, только, как щенок, навострил уши: тайна очень его занимала, и он потихоньку старался её выведать. Однако слово своё Ваня сдержал, ничего не сказал бабушке, поступил, как папа, — солгал; у него даже хватило дерзости сказать Аннете, что мама чувствует себя хорошо и делала сегодня утром то-то и то-то; ему понравилось обманывать; он казался сам себе важной персоной. Какую он играл роль, он не знал, но очень ею гордился. Он уже совсем взрослый мужчина…
На второй день после ухода Аси Марк получил от неё длинное письмо. Двадцать страниц, мелко исписанных карандашом. Она не оправдывалась и не изъявляла желания вернуться, но считала себя обязанной в точности изложить ему, что произошло. Она не думала о том, какими глазами он будет читать. Долг требует, чтобы она отдала ему отчёт, — последний отчёт. С каким-то странным исступлением, этой болезненной потребностью славян анализировать свою душу, она, не жалея себя, не жалея Марка, копалась в своей совести, раскрывала поступки и мысли во всей их неприглядной наготе. Если выражение казалось ей неточным, она зачёркивала, исправляла, дополняла. Она не намерена была себя щадить, но не собиралась щадить и Марка. Ей надо свалить с себя это бремя. Ведь как легко становится потом! Власяница действует точно перчатка для массажа. Обе докрасна растирают кожу.
У Марка, когда он читал Асину исповедь, вся краска сбежала с лица и затряслись руки. Впрочем, он только перелистал послание — воспалённые глаза отказывались читать строку за строкой; но, к несчастью, в этом нагромождении поправок и помарок, сквозь которые вопреки всему проглядывала суровая прямота обманувшей его женщины, Марку бросились в глаза несколько строк такой уж неприкрытой откровенности, что он света невзвидел; он зарычал, с остервенением рвал и комкал письмо — ему хотелось, чтобы это была сама Ася, — и, наконец, швырнул бумагу в камин и сжёг… Потом он всю жизнь жалел, что не дочитал до конца. Теперь уж никогда ему не узнать правды. Дважды Ася исповедоваться не станет.
