Аннете пришлось немало побегать, прежде чем она узнала адрес Аси. Марк не сказал, куда та перебралась, Аннета же, чтобы сохранить свободу действий, не хотела у него спрашивать. В конце концов она всё же разыскала мерзкую нору, которую Ася, не глядя, избрала себе: не всё ли равно, где приткнуться? Ася никогда не отличалась особой тонкостью чувств, но в эти дни питала такое отвращение к себе, к Марку, к людям, что вся жизнь казалась ей мерзостью. Немногим больше, немногим меньше — не всё ли равно? И даже не столько чувства, сколько ум Аси возмущался нелепостью этой истории. Не той бедой, что случилась с ней (это была гадкая и ничтожная случайность, грязь, которой обдают тебя колёса на улице), — она возмущалась дурацким, бессмысленным приключением, именуемым жизнью. Но при всём презрении к этому приключению Ася была не из тех, кто останавливается на полдороге: куда ни ведёт это приключение, Ася пройдёт весь путь до конца…
Аннета случайно застала её дома (вообще-то Ася приходила в своё логово только ночевать). Ася нисколько не обрадовалась гостье. Она была уже в берете. Собиралась, как видно, уходить и даже не предложила Аннете единственный, заваленный бельём, стул. Грязная, неподметенная комната, неприбранная постель, покрытая густым слоем пыли тумбочка с полуотворённой дверцей, раскиданные повсюду вещи свидетельствовали о полном пренебрежении к себе и к окружающим. Аннета поморщилась. Не здороваясь и не замечая протянутой руки, Ася отступила, давая Аннете дорогу, опёрлась руками и спиной о край колченогого стола и, нахмурив брови, устремила на гостью недобрый взгляд. На мгновение Аннета растерялась. Слова сочувствия не шли у неё с языка. Ася заговорила первая:
— Теперь вы довольны?
— Ася! — воскликнула Аннета.
— Ведь всё произошло именно так, как вы предсказывали!
Аннета протянула к ней руки:
— Девочка моя!
Ася стала белее полотна, вздрогнула, по её холодному застывшему лицу пробежала судорога, и она разрыдалась. Она старалась подавить рыдания, рот её кривился в уродливую, чудовищно нелепую гримасу. Но Аннета не видела уродства, Асина гримаса трогала её неизмеримо больше самой совершенной красоты. Она бросилась к невестке и обняла её. Ася, вцепившись руками в край стола, не сопротивлялась, она давилась слезами, всхлипывала, сопела, щёки у неё были мокрые, из глаз и из носу текло. Аннета целовала эти щёки, эти глаза, этот нос. А побеждённая Ася, уткнувшись низким лбом в плечо матери, тёрлась лицом о её платье.
Когда рыдания немного утихли, Аннета, поискав взглядом, где бы сесть, пристроилась вместе с Асей на неприбранной постели; она взяла Асю за руки и почувствовала, как та бессознательно впивается ногтями в её ладонь. Они не обменялись ещё и десятком слов. Ничего не было сказано, и всё было сказано. Аннета не вызывала Асю на исповедь, она не принадлежала к тем сердобольным кумушкам, которым не терпится всё расспросить и разузнать: «Бедная моя деточка, да как же это произошло?» Она слишком хорошо знала, как это происходит, — история достаточно известная и не столь уж привлекательная для женщины, умудрённой жизненным опытом. Но Ася не могла удержаться, чтобы не рассказать. Волей-неволей пришлось слушать. А по мере того, как Ася разматывала клубок, она вновь обретала самоуверенность, и к ней возвращался её нелепый боевой задор. С каким-то бахвальством она выкладывала свои признания; не оправдывалась, а обвиняла. Плохо ли, хорошо ли она поступила, она поступила так, как хотела. Разве это не её право? И Ася вызывающе вскинула глаза на мать.
— Право причинять боль тому, кто тебя любит?
Эти слова, произнесённые Аннетой вполголоса, как бы про себя, выбили из седла расходившуюся всадницу. На миг она запнулась, потом, будто ничего не заметив, снова села на своего конька и ринулась дальше. Аннета слушала с невозмутимым видом, даже когда Ася чернила её собственного сына, и лишь иногда ладонью закрывала невестке рот, чтобы удержать чересчур уж грубые слова, которые дикарка извергала, как жаб и лягушек в известной сказке.
— Не оскверняй рта!
— У меня сердце осквернено. Вот я и выплёвываю эту грязь, — отвечала Ася, утирая губы Аннетиной ладонью. Аннета не склонна была отрицать, что грязь есть грязь, но в том, как Ася эту грязь выкладывала, сквозило горделивое самоуничижение; многие нынешние женщины с тайным самодовольством выставляют на всеобщее обозрение свои нечистоплотные проделки, будто грязное застиранное тряпьё, что наподобие флагов развешивают поперёк улиц южных городов. По-видимому, эти откровенности служат неким суррогатом тех нескромных признаний, которым женщины некогда предавались в благосклонном полумраке церкви у окошечка исповедальни, где им внимал ко всему притерпевшийся слушатель в рясе.
— Перестань! Грязное бельё не выжимают на голову прохожим! — сказала Аннета.
Ася оборвала своё повествование на полуслове. Замечание Аннеты озадачило и рассердило её. Она чуть было не ответила дерзостью. Но потом, несмотря на своё горе и обиду, усмехнулась:
