— Почему? — кипятилась Ася. — Не нужны они мне больше. Чтоб им чёрт хвост подпалил, как Самсон лисицам!.. Пусть он заодно выжжет и мой виноградник, если я опять за старое примусь!
— Век жить — век пить! — сказала Аннета.
— Только не ваше вино! — со вновь вспыхнувшей злобой отрезала Ася. — Меня от этого пойла с души воротит.
И она сплюнула.
Аннета пожала плечами и вышла. На лестнице Ася нагнала её, налетела как ураган, едва не сбив с ног, обняла, прошептала:
— Простите! Простите!
Выходя на улицу, Аннета с насмешливой жалостью подумала:
«Так ненавидят только те, кто любит».
И, подняв глаза к престолу всевышнего, недоступного, глухого и немого, помолилась:
— Libera nos ab Amore! (Избави нас от любви!)
Разрубленная на части жизнь (рассорившиеся супруги, их ребёнок, Аннета) кое-как возобновилась. В каждом из обрубков таилось слишком много жизни, и не могла она остановиться. Но там, где настоящая жизнь, там и страдания. Единственный, кого не коснулись страдания, был ребёнок. Ваня не мог пожаловаться на происшедшие перемены. В доме у бабушки он был подлинный кумир, и его всячески баловали в вознаграждение за всё, чего он неведомо для себя лишился. Хитрый, как и все дети, карапуз сразу смекнул, что оказался в особом положении, и быстро научился извлекать из него выгоду. Об истинном смысле случившегося он имел, разумеется, весьма смутное представление; а впрочем, как знать, — если он не понимал, то зато присматривался и принюхивался: любопытство перевешивало в нём все прочие чувства. Но переживаний никаких! Конечно, игра была увлекательная: ещё бы, он стал чуть ли не следопытом. Но это была только игра среди прочих игр. Наскучив одною, он принимался за другую и забывал о заячьем следе. Время от времени его навещали мать или отец, оба неестественно озабоченные, хмурые; оба считали себя обязанными приносить подарки и обнимали его куда крепче, чем когда он жил с ними. Он позволял себя тискать: надо быть снисходительным к взрослым! Он любил родителей, как принадлежащую ему вещь, загадочную, любопытную и не слишком теперь обременительную, но прекрасно мог бы обойтись без их ласк. Тем не менее природная хитрость подсказывала ему, что соперничество родителей ему на руку; он многого не понимал, а видеть видел. Всякий раз, когда мать или отец приходили, они запирались с Аннетой в спальне и подолгу там о чём-то шушукались. Но как ни понижали они голос, маленькое ушко нет-нет да и перехватывало слово-другое. И слова эти складывались в ящик, пока их не набиралась целая куча. Тогда мальчик разбирал их, прилаживал, связывал. К счастью, это быстро утомляло его, и, оставив задачку нерешённой и неразгаданной, он находил себе другую забаву.
Аннета не дала двум своим рассорившимся взрослым детям оформить разрыв. Развод лишён смысла, когда у мужа и жены нет собственности, если, конечно, не считать за собственность ребёнка, которого Аннета, разрубив узел, забрала к себе. Не говоря уже о том, что при разводе общество бесцеремонно суёт нос к вам в спальню, сама процедура отнимает много времени, которого и без того едва хватало, чтобы зарабатывать на хлеб. Итак, оба молчаливо согласились обойтись без всяких формальностей. Им не требовалось санкции общества для своего разрыва. И уж, конечно, не Аннета толкнула бы их на такой шаг. У неё имелись на то свои соображения.
Пока что она следила за тем, чтобы они случайно не встретились у неё, демонстративно старалась не покачнуть чаши весов. Пусть ни Марк, ни Ася не думают, что она хочет повлиять на них, пусть дурные страсти сами выветрятся; правда, из мести или желания доказать себе свою независимость они могут впасть в весьма плачевные крайности — что ж поделаешь! Лучше не требовать от них покаяния, тогда они быстрее раскаются сами. Бывают ошибки, от которых другого не убережёшь: каждый сам оплачивает свой опыт. Потому-то Аннета, переломив себя, решила не видеть, не знать и никогда прямо не вмешиваться в личную жизнь своих детей. В эту жалкую жизнь двух людей, выбитых из колеи, способных на любое безрассудство, от которого их удерживало лишь одно — сознание того, что существует где-то (близко ли, далеко ли — это уж как угодно) нейтральная зона, там у тебя никто не спросит отчёта, и никто не попытается тебя удержать. «Приходи, когда хочешь. Уходи, когда хочешь! Ты мне ничем не обязан…» Ни Марк, ни Ася не злоупотребляли этой возможностью. Но каждый знал, что есть у него гавань, где можно успокоиться и хоть немного отдохнуть душой и телом.
Впрочем, и это убежище не спасло бы их, не будь у Марка и Аси другой узды, не позволявшей слишком разойтись злодейке-душе. Уздой этой была бедность, голод, который подрывает молодую плоть и не даёт простора ни ненасытным грёзам, ни мести, ни вожделениям, ни тоске. Каждое утро приходилось отправляться на поиски куска хлеба, а вечером они валились с ног от усталости и голода.
