Ася стенографировала лекции и доклады по двести тридцать слов в минуту, что требовало напряжения, и так шесть-семь часов подряд. Она бы не выдержала, но её спасала непреклонная воля и безотказный, поистине стальной организм: слух, пальцы, мозг. Но сколько было срывов, прежде чем она, наконец, овладела своим ремеслом. Она уходила с работы опустошённая, с ввалившимися глазами; в голове ни единой мысли, только слова да печатные буквы, которые диким галопом мелькали как на экране… Стой! Довольно!.. Она готова была размозжить себе голову вместе с экраном… Пустить себе пулю в лоб… Она даже продала свой браунинг, боясь поддаться искушению в минуту слабости… Потом (кто не подыхает — свыкается) она привыкла. А уж если ты хорошо натренирована и у тебя быстрый, живой ум, который не упустит случая, более того, сам его ищет, можно добиться в этой профессии сравнительно независимого и обеспеченного положения: ездить на конгрессы, сопровождать делегации за границу. Но пока что Ася состояла в стаде тощих коров!.. Ася и сама сильно отощала, в чём убедилась, разглядывая себя как-то в Аннетиной ванне. Ибо у Аннеты была такая роскошь, как ванна, и Ася охотно ею пользовалась. Это было единственное, чем она соглашалась пользоваться. Впрочем, Аннета, заполучив Асю к себе, всегда ухитрялась всучить ей если не добром, то насильно какой-нибудь гигантский бутерброд с холодным мясом, который та уписывала за обе щеки, утверждая, что вовсе не голодна. Ваня быстро постиг эту игру, и когда мать заставала его за завтраком, протягивал ей на вилке кусок и говорил:
— Закрой глаза и открой рот!
Ася не знала, смеяться ей или сердиться, но вид у малыша был самый невинный, и она, насупив брови, зажмуривалась и открывала рот: кусок исчезал мгновенно. Тут Аннета подставляла ей стул, перед Асей появлялась тарелка, и она, продолжая отнекиваться, съедала всё без остатка. Она всегда была голодна как волк. Но боже упаси это заметить. Ася сразу отодвигала тарелку и, раздражённая, вскакивала из-за стола.
Она по-прежнему негодовала на того, кого обманула (нет, не обманула!..), чьи права нарушила (тоже нет: Ася не признавала за ним никаких прав), кого оскорбила (допустим! Если он так считает… Я ведь мстила!). Мстила за что? Пусть бы её спросили, и она бы ответила на этот вопрос в первую очередь самой себе, смогла бы выразить словами то смутное и неясное, что копошилось у порога сознания. Ася, со свойственной ей бестактностью, не постеснялась даже показать свои мстительные чувства Аннете, рассчитывая вызвать у неё отпор. Но Аннета пропускала всё мимо ушей. Она отмалчивалась, не желая раздувать пламени, и пламя гасло. Ася возвращалась в свою грязную каморку (она из упрямства осталась в прежней гостинице) с тем же грузом злых чувств.
