Но, повинуясь какому-то необъяснимому инстинкту, Ася после разрыва с Марком обходила стороной торгпредство и свирепо гнала из памяти образ того, другого… Она не хотела слышать даже его имени… При всей её граничившей с бесстыдством страсти копаться в собственных тайных побуждениях здесь она избегала ясности. Только внезапный приступ бешенства, охватившего её, когда она получила открытку от Джанелидзе, обнаружил сокровенные мысли, которые она держала под спудом. Открытка — три ничего не значащих слова («Добрался благополучно. Спасибо») — была немедленно брошена в унитаз, и Ася на неё помочилась. Она ходила, вся ощетинившись лютой ненавистью. И тут она обнаружила, что её злоба на Марка пропала, — злоба была обращена на другого. Когда она стала ворошить всё то смутное, что копила в глубине души, оказалось, что прежних, так тщательно собиравшихся обид больше нет, и Ася почувствовала себя безоружной. Если до этого дня она считала Марка своим должником, то разве она не взыскала с него сполна? Теперь они квиты. Она признала (в отличие от прежнего), что изменила ему. Не совсем в том смысле, как он и другие это понимали. Поступок значил неизмеримо меньше, чем мысль. Поступок касался её, Аси, а не его; её забота уладить это со своей совестью, ей с лихвой хватит собственного презрения, отвращения, это её дело — осудить и поступок и самое себя. При чём тут Марк? Во много раз хуже было другое — то, что ещё до поступка, на протяжении долгих месяцев, она в мыслях изменяла Марку. Ночи напролёт, лёжа бок о бок с ним в постели, она рвала с ним, далёкая, чужая, враждебная. Что значила минута забытья по сравнению с длительной, упорной, преднамеренной изменой, которую она совершала мысленно, молча, стиснув зубы? Реально я изменила, но отнюдь не закрепила этой отчуждённости, напротив, покончила с ней. Больше того, этот поступок освободил Асю от наваждения измены, допущенной в сердце её. С присущей человеческой психике парадоксальностью, именно в ту минуту — минуту, которая прошла и не повторится, — когда Ася замерла в чужих объятиях, она сбросила с себя предательские чары и вновь обрела свою большую любовь к Марку, глубокую, верную, единственную. Но никто, кроме неё, этого бы не понял, да и сама Ася гнала прочь эту мысль. Боясь поддаться ей, она призвала на помощь всех дурных и жестоких духов непокорства. Но ныне мысль эта проникла через какую-то брешь. Ася хранила её про себя. Никогда она никому не откроется, не будет стараться что-либо изменить. Что сделано, то сделано. Ася из гордости приняла к уплате вексель, на котором по глупости расписалась, приняла на себя последствия своих заблуждений. Но хотя в душе она не изменила оценки поступка, послужившего причиной разрыва, любовь, которую она уже не сдерживала, любовь к Марку сотворила чудо, позволила ей взглянуть на свой поступок сердцем Марка, а не своим собственным. И она приобщилась к злобе и страданиям Марка, к приговору его над ней, хотя наедине с собой думала:
«Это было моё право. (Она упорствовала.) Да и невелика важность! Забыть — и всё!»
Но теперь она уже не вправе была забыть. Это право принадлежало другому:
«Бедняжка!.. Мой большой мальчик!.. Он меня ненавидит. Я его знаю. Никогда он не простит… Тем хуже для меня! Тем хуже для него!..»
Придя к такому заключению, Ася с азиатским фатализмом приняла банкротство. Справедливый приговор! Она совершила ошибку. Они оба совершили ошибку. Нечего предаваться бесплодным сожалениям или раскаянью. Пусть прощает или не прощает, как угодно! Она, Ася, ему простила. А теперь в путь, посмотрим, что уготовит мне судьба! Она уехала в Норвегию, куда её послали стенографировать на конгресс. У Аси была поразительная способность возрождаться — рождаться вновь. Позади она оставляла разбитую скорлупу прошлого.
А Марк никак не мог выбраться из скорлупы. Он принадлежал к той породе людей, которые не могут обойтись без приходо-расходных книг. Они не станут вести счета на первом попавшемся клочке бумаги. И ничего не забывают.
