Решив бороться — один и за всех, без уступок и компромиссов, Марк очень скоро оказался выдворенным из всех партий, которые сочли его для себя неприемлемым. Они не выгоняли его с шумом и треском: это было не в их духе, не в духе их трусливого времени; они попросту от него отвернулись. Статьи, которые он приносил в редакции принадлежавших им газет, не отвергались, но и не печатались — их клали под сукно. Отказывая себе во всём, Марк на собственные деньги издал брошюру, в которой разоблачал описанный ему Сен-Люсом тайный сговор промышленников-националистов Франции и Германии под крылышком правительств. Но брошюра почему-то не дошла ни до одного киоска, ни до одной книжной лавки. Вернее, она исчезла сразу же по выходе из типографии, как сквозь землю провалилась. Можно было подумать, что её расхватали покупатели. А полгода спустя кипы нераспроданных экземпляров, пожелтевшие, грязные, заплесневелые, всплыли наружу: ни один экземпляр даже не был разрезан. В каком тёмном углу книжной лавки, в каком подземелье агентства — блюстителя общественного спокойствия — мариновалась мысль Марка? Как бы там ни было, Марку возвратили всю эту макулатуру и заодно представили солидный счёт за хранение. Стиснув зубы и потуже стянув пояс, он удалился в свой шатёр. Значит, час ещё не настал. Но придёт время, когда его мысль предстанет перед всеми, написанная кровью. И тогда они вынуждены будут её прочитать!.. А тем временем надо было внести ясность в эту ещё смутную, неотстоявшуюся мысль, и в первую очередь насытить желудок, который давал ей жизнь. Индус[271] сказал: «Нет бога для пустых желудков!»
Марку посчастливилось найти работу у старика переплётчика, индивидуалиста и анархиста прежнего толка, изготовлявшего на заказ художественные переплёты для любителей. Вместе с былым тонким вкусом Запада эти старинные ремёсла всё больше приходят в упадок за отсутствием заказчиков. Скудного заработка едва хватало, чтобы кое-как перебиться одному. Элизэ Рато прекрасно мог бы обойтись без помощника, но ему полюбился этот безработный молодой интеллигент, его тонкие, как у мастеров Возрождения, руки, так быстро овладевшие прекрасным ремеслом переплётчика, понравилась непримиримо настороженная гордость индивидуалиста. Старику она казалась заслоном от всё заполонившей Машины, от наступления новых времён. Он не подозревал, что новые времена, новый мир вторглись к нему вместе с беспокойным духом этого юнца. Марк, сжав зубы, хранил свои мысли про себя и молчал, предоставляя говорить старику, которого не слушал. Работая бок о бок, каждый произносил свой монолог, один вслух, другой мысленно, и каждый клонил в свою сторону. Точные и быстрые движения пальцев не могли, однако, отвести от Марка упорно точившую сердце заботу.
