Изгнанная, отвергнутая, преданная проклятию Ася возвращалась в тёплое пристанище его тела, где продолжал бродить хмельной сок её поцелуев. Мысль о ней пульсировала и жгла, немая, тяжёлая, набрякшая как нарыв. Он не мог бы представить себе её черты, но она заполонила его целиком — голова, дрожащие руки, пересохший язык выдавали её присутствие. Порой, услышав похожий тембр голоса или ощутив случайное прикосновение, он вздрагивал и ещё долго спустя беспомощно метался, как внезапно отклонившаяся магнитная стрелка. Приходилось всем напряжением воли призывать к порядку рассудок. Но рассудок не мог действовать спокойно, он должен был оторвать от себя ту, что целиком наполняла его, взять её за плечи, взглянуть ей в глаза и сказать: «Ни шагу дальше! Вход воспрещён!..» Вот тут бы и можно было не спеша оглядеть друг друга с головы до ног! Но Марк не смел взглянуть ей в лицо, он отводил глаза, как от электрической вспышки, старался фиксировать свой взгляд на округлом подбородке, лишь бы не видеть её слишком внимательных глаз, ибо не хотел трусливо от них бежать; зато он пожирал глазами ненавистное тело и дрожал от мысли, что не может подмять его под себя. И всё же это не походило на уязвлённое самолюбие первых дней разрыва, на ревность, которая жаждет мести. Самый опасный момент миновал, ревность себя исчерпала. Прильнув лбом, губами, глазами к безголовому торсу (он не хотел видеть лица), он снова пропитывался пряным и по-звериному острым запахом этого тела, растворялся в нём, как в те ночи, когда они оба были одно, терял своё «я», чтобы на дне колодца найти «я» любимой и её мысли. И вот он нащупал зрячими пальцами истинные причины измены Аси. «Истинные» и «измена»: два эти слова сталкивались, как два непримиримых врага, но он никак не мог разнять их, и они царапали его, рвали в своих когтях. Вместе с запахом тела Аси он вдыхал мертвящую пустоту индивидуализма, отделённого непроницаемой стеной, стальной завесой от большой жизни, от человечности, от мира действия, вдыхал запах склепа, в котором он хотел замуровать и Асю. Более безрассудная, жестокая, более честная и необузданная Ася проломила стену. Она перешагнула через него. Жизненный инстинкт не обманул её. Она была ближе к природе. Была правдивее его. Она бежала, бежала от смерти, позабыв о спутнике, как во время пожара охваченная паникой толпа, озверев, устремляется к выходу.
— Она права!..
Марк помимо воли вынужден был это признать и слышал, как собственные его губы, хранившие ещё вкус Асиных поцелуев, помимо его воли, шепчут:
— Спасайся, родная! Слава богу, что хоть ты спаслась!.. Я же, не сумевший тебя спасти, спасусь, если смогу. А не смогу, тогда лучше мне умереть! Не оглядывайся на меня! Я должен сам себя спасти. И ты мне указала путь…
Но это вырвавшееся признание уже минуту спустя было затоптано уязвлённым самолюбием, которое, встав на дыбы, вопило: «Изменила! Изменила мне!» — и не желало прощать. И в смерче противоречивых страстей, в пустоте, среди крушения всех накопленных идей, из которых мысль, терпеливая, как каменщик, старалась построить прибежище, худо ли, хорошо ли служившее Марку, он остался наг, беззащитен, его сжигало желание, он пылал, как факел. Его изголодавшееся молодое тело, которое он принуждал к суровому посту, бунтовало. После тысячи и одной ночи бурных и жарких объятий внезапный переход к аскетизму чреват опасностями. Желание — словно кокаин, отвыкать от него можно лишь постепенно и с большой осторожностью. Переломив себя, рискуешь надломиться, и воля теряет власть над галлюцинирующей плотью. Марк был насыщен электричеством, как пышущий сухим жаром летний день, когда окутанный маревом Париж изнывает под низко нависшим белёсым небом. Растрескавшаяся от зноя земля взывает о дожде, а под ливнем — дымится, раскрывая своё лоно. В предгрозовой духоте всё предвещало ливень…
О разрыве молодой четы скоро узнали все, как ни старались Ривьеры это скрыть. Одна из первых об этом пронюхала, даже прежде чем новость получила огласку, Бернадетта Вердье, урождённая Пассеро, которую Сильвия когда-то тщетно прочила в жёны Марку[272].
Когда Марк женился, Бернадетта сумела скрыть своё разочарование. Никто ни о чём не догадался, даже Сильвия, хотя она отлично знала свою воспитанницу и предвидела, что брак Марка огорчит её. Бернадетта выказала поразительное равнодушие. Сильвия даже разгневалась. Ей бы хотелось, чтобы Бернадетта страдала, жаловалась, разделила её досаду. Но та предоставила приёмной матери гневаться в одиночестве, и Сильвия оказалась в глупом положении: не могла же она сама разыгрывать роль отвергнутой невесты! Сильвия обозлилась на Бернадетту чуть ли не больше, чем на Асю. Даже обругала её:
— Дурёха!
