Но Бернадетту это нисколько не задело. Ни на мгновение с губ её не сходила холодная улыбка. Она не играла для галёрки. Она даже не могла бы толком объяснить, почему так вела себя и не было ли её поведение своего рода самозащитой. Она старалась не заглядывать в себя: знала только, что порой жестокая боль жалила сердце, а остальное время камнем наваливалась на неё тоска; знала, что в самой глубине, на дне расселины, шевелились маленькие жёсткие треугольные головы, свернувшиеся клубком мысли — длинные змеи со страшными глазами, — нет, уж лучше не ворошить камней!.. Живёшь, так живи. Живи в единственно приемлемом для такой, как ты, понимании, то есть трезвой практической жизнью. Стоит ли предаваться бесплодным сожалениям? А обиды? На них ведь ничего не построишь, а строить надо; и вот обиды, бережно пересыпанные нафталином, до поры до времени были сложены в сундук. Бернадетта, не задерживаясь, пошла дальше своей дорогой и, поскольку ей нужен был муж, нашла себе мужа. Нашла в меру своего практического разумения, которое предполагало удовлетворение трёх потребностей: честолюбия, буржуазного комфорта и постели.
Её избранник, некий Андрэ Вердье, тридцатипятилетний делец, был компаньоном старой (в Париже всё быстро старится), пользующейся известностью автомобильной фирмы. За десять лет он сколотил себе солидное состояние и теперь только выжидал благоприятного момента, чтобы основать собственное дело и потопить старую фирму, которая его вскормила и поставила на ноги. Это был красивый голубоглазый малый, с правильными чертами и весёлой улыбкой, вежливый, обходительный и чудовищно бездушный. Женщинам он очень нравился. Но почему он сам остановил свой выбор на Бернадетте? Он, которому стоило кивнуть, и любая, самая красивая и богатая девушка бросилась бы ему на шею? Для Бернадетты этот брак был блистательным реваншем за отвергнутую любовь. Ей надо было завоевать этого мужчину, раз ею пренебрёг другой. Чернявка, худышка, далеко не красавица, но стройная и гибкая, она умела выставить в выгодном свете своё модное в ту пору уродство.
Вердье, знавший толк в женщинах, прочёл на тонких, слегка кривившихся под густым слоем помады губах Бернадетты обещание приятных ночей, а в холодном, деловитом взгляде стальных серых глаз — залог столь же деятельных дней, хоть и проведённых на иной ниве. Они без труда договорились о том, как к обоюдной выгоде пустить в оборот своё супружество. А круглая цифра приданого, которое Сильвия выделила Бернадетте, служила достаточной компенсацией за недостаток красоты. Дело было обделано прежде, чем Сильвия о чём-либо проведала. Она с неохотой дала согласие на этот брак. Правда, сама она когда-то сделала не столь уж блестящий выбор. Зато её Леопольд был по крайней мере из добротного сукна, без лоска, но и без обмана. Она видела насквозь главные изъяны жениха (или избранника) Бернадетты. Впрочем, Бернадетта видела их не хуже: под белоснежной манишкой наглого выскочки с вкрадчивыми глазами таились моральная, а порой и физическая трусость и фальшь — разновидность и следствие трусости, отличительный признак слабого характера, который боится и бежит правды, а в лучшем случае скрывает от себя правду; он ни разу не решился взглянуть в зеркало на свою обнажённую душу, но прекрасно умел видеть души других, их пороки, слабости и недостатки, дабы ими пользоваться; зато чужие горести для него просто не существовали, — слишком обременительно было замечать их; он не любил делать зло ради зла, а единственно ради собственного блага. Однако при случае, когда он был уверен в полной безнаказанности — либо потому, что выступал один на один (разумеется, если противник оказывался слабее), либо потому, что опирался, как во времена больших катастроф, войны или паники, на стихийную жестокость общественного мнения, — он мог стать поистине свирепым… Довольно распространённый в наше время тип так называемого «честного человека» — среднего буржуа. Мы разучились им возмущаться — лишь бы только он добросовестно вёл свои торговые книги и упражнял свою благонамеренную честность не в ущерб нам и нашей ренте, а на нашем соседе. Но Бернадетту всё это нисколько не смущало. В единоборстве без свидетелей она дала бы ему несколько очков вперёд. А на людях не хуже его умела подладиться к общепринятому мнению: за ним сила, а когда опираешься на силу, сам становишься сильным. Сами слабости Вердье служили ей своего рода гарантией: она крепче будет держать его в руках, чем такого, как Марк, с которым имела бы глупость считаться не из уважения, нет, а из любви.
