И в одно прекрасное утро судьбе угодно было, чтобы Коломба встретилась Марку на улице. Восхитительно одетая, искусно подкрашенная — всего два-три скупых штриха, оживлявших тонкие черты, артистически поданная, — словом, на редкость соблазнительная. А молодой волк изголодался. Ни он, ни она не видели в этом ничего ужасного. Природа сама обо всём позаботилась. Коломба думала лишь утешить Марка (так ей казалось по крайней мере). А именно этого гордый Марк никогда бы не стерпел. Но инстинкт подсказал ей наиболее верный путь к сердцу Марка: она заговорила с ним, как с товарищем по несчастью, раненным в той же битве, но более сильным и стойким; она надеялась найти в нём поддержку. Её молчаливость, взгляд кротких, печальных глаз, который не тяготил, а обнимал, как дружеская рука, что, ложась на плечо, старается остаться невесомой — чувствуешь сквозь ткань лишь живое тепло пальцев, — всё это не могло не оказать своего действия… Впервые Марку открылось, до чего хороши эти руки, эти глаза! (Голод — лучший повар!). Глаза (непостижимо!) казались даже умными! И, что всего удивительнее, в ту минуту были и впрямь умны. Одухотворённая любовью плоть, эта слепая чародейка, способна творить чудеса. Увы, волшебство длится недолго. Ну что ж, лишь бы оно успело достичь цели, большего ей и не надобно.
Марк и сам не заметил, как нежно взял красавицу под руку, повёл по улице, поверяя ей свои тайны. Она ни о чём его не спрашивала, он сам заговорил о своём несчастье: говорил голую правду, но бесстрастно, словно речь шла о ком-то постороннем; и она не охала и не ахала, предоставляя ему рассказать то, что он найдёт нужным. Зачем распространяться? Разве она не знает? Не понимает? Так по крайней мере говорили её глаза. И Марк не мог остаться в долгу. Благодарность пробудила в нём понимание и участие к её горестям. Впервые Марк подумал, что и у неё тоже может быть горе. До сих пор это ему и в голову не приходило. На мгновение он даже забыл собственные печали, чтобы по-братски пожалеть маленькую танцовщицу. И на первые же участливые вопросы, она ответила взглядом такой беспредельной благодарности, что у него голова пошла кругом. Они уселись возле статуи на скверике, взятом в кольцо рычанием автомобильных гудков. И Коломба открыла ему ящик Пандоры. Но та же наивная хитрость, что помогала ей до сих пор, сейчас удерживала на дне шкатулки неуместные признания и позволяла проскользнуть между пальчиками лишь робким, трогательным тайнам целомудренной и оскорблённой нежности. Отнюдь не наивный, Марк мог бы знать цену стыдливому самобичеванию голубки из кордебалета, и всё же он по первому же слову, не требуя исповеди, дал бы ей частицу тела Христова. Но она, надо полагать, попросила бы частицу дьявола!.. Дьявол тоже испытывал искушение. Однако Марк стойко оборонял своё незапятнанное вдовство. Пусть изменница для него умерла. Да, да! Именно потому верность была для Марка вопросом чести! Гордость была тайной сообщницей его любви, как он ни отрекался от изменницы, — гордость, а также и ненависть, и яростное презрение, которое он раз навсегда решил выказывать женщинам. И хотя Марк признавался самому себе, что он небезразличен к прекрасным и таким грустным глазам маленькой танцовщицы и к её сочным, как спелый плод, губкам, он твёрдо положил держаться нейтральной зоны дружеских отношений. А нейтральные зоны в условиях современной войны опасны. В один прекрасный день рискуешь проснуться в плену у завоевателя…
