Но тощие руки пригвоздили Марка к постели, прижатая к его губам узкая щель рта растянулась от беззвучного смеха, и длинная тонкая рука, отпустив его, поднялась к выключателю над их головами. И в ослепляюще ярком свете он увидел над собой сороку-воровку, смуглую и тощую Бернадетту, которая, приподнявшись на локте, но крепко обхватив его ногами, торжествовала победу… «Nigra sum, sed pulchra…»[274] Сияя сладострастием, злорадством, радостью победы, она и в самом деле была красива. Опешив, смотрел Марк на неё и только глупо повторял:
— Коломба!..
Она разразилась пронзительным смехом и сказала:
— «Окончи неделю Лии; потом дадим тебе и ту, за службу, которую ты будешь служить у меня ещё семь лет других…»
Её смех, глаза, острые зубы, большой рот с тонкими губами, кривившимися от страсти, коварства и наслаждения, а главное, это тёплое дыхание, как от согретой под солнцем земли, это счастливое тело, которое впервые расцвело от поцелуев давно желанных и, наконец, завоёванных губ, — всё это одурманивало побеждённого. Слова возмущения, которые он тщетно силился вымолвить оцепеневшим, как и совесть, языком, так и остались невысказанными. Он тоже неестественно захохотал и, схватив Лию, ещё год послужил ей…
И в эту самую минуту весь в поту, в лихорадке он услышал шаги «другой» — там на лестнице, и стук в дверь… Этот стук отозвался в нём громовым ударом! Сверкнувшая молнией мысль пронзила его и заставила опомниться; он оторвал от себя живой плющ, выпрямился в постели и в ужасе замер, не зная, что предпринять… «Другая» дожидается за дверью, она прислушивается, может увидеть в щели свет ночника, который они забыли погасить. Как пойманный с поличным мальчишка, пытающийся вопреки очевидности ещё отрицать свою вину, Марк перегнулся через Бернадетту, которая вперила в него испытующий взгляд, и неловким движением хотел было повернуть выключатель, однако, в растерянности, промахнулся. Меж тем голубка на площадке, потеряв терпение, снова принялась долбить клювиком дверь. И тут, опустив глаза, он увидел большой рот gazza ladra[275], готовый разразиться неудержимым смехом. Он угрожающе вытаращил глаза, приказывая ей молчать. Поздно!.. Пронзительный смех пробуравил тишину, заскрежетал, прокатился по всей комнате, проник под дверь и через замочную скважину на площадку. Марк грубо, с размаху, словно пощёчиной, закрыл Бернадетте ладонью рот. Поздно!.. Из-за двери донёсся стон… Потом всё смолкло… Марк лежал не в силах пошевельнуться, без единой мысли, не замечая, что в ладонь ему впиваются зубы Бернадетты. А у порога, оцепенев от горя, бессильно прислонясь к стене, замерла другая… И вдруг душераздирающий крик. Слышно было, как она в смятении бросилась бежать вниз по лестнице… Толкнув в грудь цеплявшуюся за него Бернадетту, Марк соскочил с кровати, выбежал на площадку, перегнулся через перила и крикнул:
— Коломба!
Он даже бежал за ней до площадки следующего этажа. Но плакавшая навзрыд Коломба не отозвалась: снизу доносилось лишь невнятное всхлипыванье, а потом хлопнула дверь. Марк поднялся к себе. Бернадетта, стоя голая перед зеркалом, потягивалась; она с любопытством водила пальцем по синяку на груди — следу от кулака Марка, присела на край постели и стала не спеша одеваться. Марк, словно в столбняке, стоял и тупо глядел на неё, но видел «другую». Однако между его взглядом и «другой» вклинивалась эта голая, сухопарая, насытившаяся женщина; смуглая, лохматая, она упивалась победой, кичилась своим торжествующим уродством и волосатыми икрами, костлявыми ступнями, выступающим, как у драной кошки, хребтом — навсегда врезался Марку в память, как нож, этот скрюченный силуэт обувающегося Арлекина с поднятыми под самый подбородок острыми коленками и кривой усмешкой на губах. Марк не сделал ни шагу, не шевельнул пальцем, чтобы ей помочь. Он молчал. И она молчала. Покончив со своим туалетом, она бросила последний взгляд в зеркало, увидела в нём хмурое, застывшее лицо Марка и усмехнулась; подойдя к нему, взяла его за плечи, погрузила в его растерянные глаза сталь своего взгляда и, повернув клинок, обнаружила под обломками желания и смятением остриё копья — ненависть. Тут только она ощутила всю полноту своей победы. Она насладилась и местью и любовью. Перед тем как уйти, она, будто подводя итог, окинула взглядом поле битвы — постель, комнату, лицо побеждённого. Всё было как надо. Она вышла. С той минуты, когда она расхохоталась в постели, оба не проронили ни слова. На лестнице она вспомнила про упавшую на пол мантилью и вернулась за ней. Марк нагнулся и подал мантилью. Поблагодарив Марка кивком головы и заметив, в каком смятении она оставляет его, Бернадетта по-своему пожалела Марка и бросила:
— Не расстраивайся!
И вышла.
