Завоевательница придерживалась осторожной тактики. Сердце подсказало глупенькой балерине, что, если хочешь быть желанной, надо уметь вовремя отступить. Она остерегалась наскучить благосклонному слушателю, чья недавно возникшая благосклонность ещё недостаточно окрепла; при встречах она всякий раз уходила первая. Да и виделась с ним редко, упорно не предлагала того, что сгорала от желания предложить и чего ждал Марк: встретиться у неё дома. Она боялась, как бы он опытным глазом сразу не разгадал сомнительного источника роскоши, и в то же время ей было бы больно принять на этом ложе того, кто мог бы вернуть ей переплавленную в горниле искренней любви чистоту, которую она и преподнесла бы в дар любимому. Так тянулось довольно долго: они встречались урывками и лишь на улице, а меж тем голод волчонка всё возрастал. Но овечка, не чаявшая, чтобы её поскорее съели, после каждой встречи снова становилась по-овечьи глупа и бегала за советом к доброй сестричке Бернадетте, которая, не в пример прошлому, горячо интересовалась ходом романа и не скупилась на советы. Коломба рассказывала ей всё, с начала до конца, с таким увлечением, что не замечала, как взгляд серых глаз становился жёстким. И вот, наконец, наступил день, когда Коломба, запыхавшись (у неё не хватило терпения дождаться лифта), ворвалась к Бернадетте, чтобы заранее похвастать своим счастьем (сухая ладонь Бернадетты зажала ей рот): сегодня вечером она у Марка; гордец так просил, так просил её, и, сжалившись, она уступила (на самом деле Коломба едва удержалась, чтобы не крикнуть ему: «Наконец-то! Наконец!.. Твоя! Твоя!.. Благодарю!..»)
Бернадетта долго выговаривала ей, что нельзя показывать мужчинам свою слабость: этак можно всё погубить; поинтересовалась, в чём она думает идти на свидание; долго обсуждала с ней все мелочи туалета и на прощание посоветовала Коломбе ни в коем случае не являться раньше назначенного срока: пусть подождёт подольше. Коломба ушла от сестры, преисполненная благодарности. Как всё прекрасно, как всё хорошо — небо, земля, люди, бог! А самое прекрасное, самое хорошее — сегодняшняя встреча с возлюбленным!.. Она бежала по улице, не чуя под собой ног от счастья, и, в предвкушении будущих объятий, с помутившимся взором уже млела, как Даная…
Марк вовсе и не думал «так просить». Он не выдержал неотступного взгляда прекрасных глаз с поволокой, как у Форнарины, и пригласил Коломбу посетить его мансарду. Так давно уже манили его эти глаза, что он произнёс вслух долгожданные слова, и она подхватила их тут же, ещё горячими. Главное, что они были сказаны. Поздно идти на попятный. Но Марк был недоволен собой. Он вовсе не искал этого приключения, хотя и предвидел развязку с первого дня. Ему хотелось сохранить над Асей преимущества верности, пусть даже ничем не обоснованной, лишь бы иметь побольше оснований презирать её. И потом он понимал, что небезопасно потакать чувственным и романтическим аппетитам прекрасной транстеверской ослицы. Горе тому, за кем она увяжется! Она его привяжет к себе. Марк твёрдо решил не поддаваться; и даже в тот самый вечер, дожидаясь Коломбы, невольно лукавил, стараясь себя убедить, что всё ограничится назидательной беседой. Оберегая себя, Марк считал, что обязан оберегать и Коломбу: он её старше, он знает маленькую балерину с детства, а это налагает на него ответственность. Он даже (экий нахал!) готовился прочесть ей нотацию и теперь репетировал свою речь. Впрочем, он то и дело терял нить рассуждений и отвлекался: прислушивался к бою часов на церковной башне и никак не мог усидеть на месте… В который раз повторял он начало добродетельного поучения, которым собирался встретить Коломбу, только всё не мог довести его до конца. Но вот он услышал на лестнице поспешные, нетерпеливые шаги. Конец фразы выскочил из головы. Да и начало тоже. Рука сама собой оказалась на ручке двери, и дверь открылась прежде, чем гостья успела постучать. Ещё до того, как они друг друга увидели, оба услышали за дверью прерывистое, как у бегуна, дыхание.
Марафонская бегунья явилась. Он успел лишь разглядеть устремлённую к нему фигуру с накинутой на голову мантильей. Гостья мгновенно повернула выключатель. Когда дверь захлопнулась, они очутились в полной темноте, притиснутые друг к другу, как крышка к коробке, и в Марка впился жадный рот. Взятый в плен, он взял её. Он не отдавал себе отчёта в том, что было дальше. Очнулись они на кровати, сплетясь клубком; он задыхался под ударами ястребиного клюва. Ну и голубка. Она никак не могла насытиться. И снова они проваливались в чёрную бездну. Но когда лихорадка спала и глаза понемногу привыкли к темноте, он увидел над собой клюв и круглые глаза хищника и не узнал своей птички. Высвободившись, Марк нащупал костлявые бёдра и тощие руки. У него перехватило дыхание. Он попытался встать и растерянно произнёс:
— Коломба!
