За долгие часы, проведённые у изголовья сестры, Анж услышал немало признаний от самой больной и от сиделки, доносившей ему о том, что Коломба поведала в горячечном бреду, и знал больше, чем говорил, и даже больше, чем на самом деле было. Да, как видно, Коломба и не делала тайны из своей любви к Марку. Но Анж вообразил, что Марк отвечает ей взаимностью и что они были близки. Быть может, страстно этого желая, Коломба в конце концов сама уверовала в их близость. Во всяком случае, она не разубеждала брата. Честный кюре укоризненно качал головой, но дружелюбно поглядывал на Марка; казалось, он хочет, но не решается что-то сказать или ждёт, чтобы это сказал сам Марк. А Марк молчал. К чему этот кюре клонит? Кюре мялся, покашливал, потом принимался говорить совсем о другом, о семейной драме самого Марка, ибо был хорошо о ней осведомлён; однако слово «семейной» не было произнесено, он избегал говорить «ваша жена», для него союз, не освящённый церковью, был недействителен, разрыв как бы даже возвращал Марка на путь истинный. Анж робел, путался… И вдруг Марк понял: святой отец хочет, чтобы он, Марк, получив развод, честно и благородно женился на его сестре Коломбе. Тогда, принеся покаяния, они получат отпущение грехов, ad majorem gloriam Dei[276] и согласно с интересами семьи. Как священник Анж был искренен в своём благочестии, искренен был и как брат, желавший счастья своей бедной сестре; к тому же в этом парижанине жил расчётливый, сметливый мужик, снисходивший к законам жизни, которые держат человека в плену. Марку оставалось либо рассердиться, либо прикинуться дурачком. Он избрал последнее. На него внезапно напала прискорбная глухота. Напрасно кюре Анж кашлял, повышал голос; оставшись в одиночестве на этой зыбкой дорожке, он сделал несколько неверных шагов, увяз, постоял, взглянул на Марка, вздохнул и, беззлобно благословив его, откланялся.
Марк жалел Коломбу, но не чувствовал за собой никакой вины перед ней. Он виноват перед другой. Но было ли то чувство вины или досада? Хотя трудно было предположить, что Ася узнает о его грехопадении, Марк злился на себя: зачем он угодил в ту же западню, — до сих пор его гордость и ничем не запятнанная любовь давали ему право смотреть на Асю свысока и презирать её. Угодить в западню, да ещё найти там галку вместо голубки! Марк сгорал от стыда, как стыдилась бы лисица, если бы её провела тощая курица. Неудача, вызывая в нём острую ненависть к Бернадетте, была благотворна в том отношении, что заставила его приглядеться к самому себе. Пришлось признать, что ему не пристало так строго осуждать чужие слабости; и мужчины и женщины — все хороши! Больше виноват случай, чем воля. Ничтожная воля! Марк, всегда так гордившийся своей волей, понимал теперь, что она немного стоит, когда плоть терзается ненасытным голодом. И не только голодом любовным. Все безумства, все страсти одолевают человека, когда избыток крови захлёстывает плотину сознания и смывает её. Единственное средство — использовать энергию этих могучих потоков, как силу пламени, которым питают домну: пусть желание, пусть страсть тоже пришпоривают действие. Primum agere…[277] Целительна деятельность и необходима. Но где ты, деятельность?.. Ася искала её вдали от Марка и была права.
Нашла ли она то, что искала?
Напрасно неутомимая Ася рыскала по всей Европе. Дичь ускользала от охотницы.
