Миллионы мужчин и женщин в расцвете сил, так же как и она, метались по следу в поисках действия. Едва Ася пересекла французскую границу, как наткнулась на толпы молодых людей, охваченных жаждой деятельности. Всё равно какой. Спотыкаясь, толкая друг друга, словно бараны, они мчались куда-то, но не находили достойной цели. Эти попытки найти себя были похожи на безумие. В послевоенной Германии царил разброд, хаос в умах доходил до злобного отчаяния. Всё, во что раньше верили, рухнуло — государство, семья, общество, все духовные традиции, все достоверные истины и даже самое понятие достоверности. Всякая вера во что-то постоянное и незыблемое претила душе как подлость и гнусная ложь. И эти полчища осуждённых гореть в Дантовом аду, которых безрассудный эгоизм французских победителей как вихрь бросал об стены мрачной и не оставляющей надежд тюрьмы, объединяла одна неистовая страсть — ненависть к темнице своей души. Они действительно ненавидели отупляющую тишину, порядок, даже самый покой, от которого веяло тюремным духом прошлого. И олицетворением его в глазах всего мира была тогдашняя Франция, Франция разбогатевшая, обожравшаяся победой, старчески обрюзгшая, — и эта-то Франция вообразила, будто она в силах противостоять хаосу, беспорядку, борьбе, без которых не может обновляться кровь живого мира. Вся горечь поражения, все мучения разрухи были хитроумно уловлены, подчинены фельдфебельской палке и коварно пущены в оборот соперничавшими и враждебными Франции силами; так поступали циничные немецкие капиталисты, спекулировавшие на бедствиях собственного народа, равно как и те, кто склонен в периоды социальных конвульсий ловить рыбу в мутной воде, — они старались всё обернуть во вред Франции, единственного козла отпущения, единственного живого мертвеца, на чью голову они взвалили всю ответственность за то, что Германия, которую Франция, этот гниющий труп, хотела приковать к себе, теперь бунтовала, билась в муках агонии; Франция должна была отвечать и за нелепое высокомерие таких людей, как Пуанкаре, Пенлеве, Эррио, Тардье (все они один другого стоили в тупом своём самодовольстве, все верили в собственную непогрешимость), за вредоносную их уверенность в том, что они держат в кармане истину и прогресс, — ту самую истину, что благополучно успела умереть, лечь в могилу и уже давно истлела с тех пор, как её завоевали прадеды с их бессмертными принципами, — теперь эти господа лишь лили воду на мельницу… «Мельник, проснись!» Мельница мелет отчаяние и ненависть. Готовились новые войны за Право, которое питала новая идеология: Право на жизнь, Право на движение, на перемены, Право на взрывы, когда в угнетённой человеческой массе неизбежно начинается брожение… Право на хаос…
Право на хаос было тем правом, которым Германия пользовалась тогда особенно широко. Во все времена хаос был её стихией; немецкий ум оправдывает хаос под тем предлогом, что хаос-де — источник обновления… Stirb und werde!.. Но на практике всё кончалось военными организациями. Требовались крепкие изложницы и надёжные желоба, дабы по ним можно было пустить бурлящий металл и заставить его служить господам Круппам, Тиссенам и Гугенбергам, промышленникам и дельцам, заправилам современного мира.
Кое-что достигало и ушей Аси, которая по своей профессии стенографистки и машинистки, на правах живого механизма, присутствовала при тайных переговорах представителей крупнейших предприятий французской и немецкой тяжёлой промышленности. Виртуозная техника вкупе с мудрым умением стушеваться словно с помощью шапки-невидимки обеспечили Асе положение облечённого доверием лица в свите хозяев финансового мира и закулисной политики. При желании она могла бы извлечь из этого выгоду. Но единственной выгодой, извлекаемой Асей, были опыт и жажда отомстить обществу, ненависть к которому накопилась у неё. Накапливалось у неё и презрение к той массе бедняков, эксплуатируемых, которые позволяли взнуздать себя и вести на поводу. В Германии ими помыкали как хотели. Пользуясь обычной для множества немцев непоследовательностью мысли, вечно как бы охваченной лихорадкой, нетрудно было подчинить их идеологическое брожение интересам деспотизма и фашизма; фашизм в это время шёл к власти, а кое-где уже стоял у власти. Так эти мыслители и псевдомыслители становились послушным орудием финансов и полиции, верными подручными душителей свободы. Ася никак не могла понять, почему все эти течения, все бешено кружившиеся вихри бессмысленно бились о стену, сшибались, кружили спиралью, вместо того чтобы устремиться к единственному выходу, обещавшему свободное и привольное будущее, к тесным вратам на Востоке, ведущим в Советский Союз. Но за исключением нескольких коммунистических групп, Германию одолевало расовое высокомерие, страшный кретинизм убеждённого в своём превосходстве стопроцентного арийства, и даже те, кто готов был пролить за революцию кровь, втайне хотели, чтобы революция носила клеймо: «Сделано в Германии». А поработители этим пользовались.
