Но этот выход, эта дверь на Восток, с которой Ася не сводила глаз, почему, увидев её, она решительно не двинулась в путь? Она ходила вокруг да около, приближалась к рубежу, струя свежего воздуха подхватывала её, втягивала, как в воронку, но в последний миг она всё же отскакивала в сторону и высвобождалась… Отчего бы? Место её явно там, с каждым днём она всё больше в том убеждалась, да и другие давали ей понять это. Появление Аси в Берлине и Осло не осталось незамеченным: за ней наблюдали; Джанелидзе сообщил о ней, и теперь там знали, что в лагере противника имеют добровольную союзницу. Вскоре Ася поняла, что она не одна такая. Как варвары накануне великих нашествий завербовывались в армию римлян, так Революция просачивалась в цитадели капиталистов — на заводы, в конторы; внимательные уши оказывались возле нужных дверей, проворные пальцы отстукивали секреты генеральных штабов. Порой в разгар совещаний полководцев крупной промышленности взгляд Аси останавливался на ком-нибудь из её коллег, её безвестных и неожиданных сообщников — стенографистках или секретарях. Пусть они не обменялись ни словом — они чуяли друг друга издалека. Одна семья! Тут никого не вербовали за деньги. Голос крови, свободное, безотчётное влечение — вот лучшие вербовщики, когда основы общественного строя колеблются, когда земля под внешней оболочкой даёт трещины и по жилам устремляется огнедышащий поток. Он может нежданно-негаданно захватить и потомственного буржуа и человека необеспеченного, без роду и без племени. Развал экономики, которую расшатали война, разруха, инфляция, крахи, безработица, голод, — всё это подорвало силы Европы и предрасположило её к воздействию бацилл революции. А что такое революция, как не грозная эпидемия, расправляющаяся с обречёнными общественными организмами и периодически расчищающая место новой людской волне. Явление это было наиболее ощутимо в центре изборождённой вулканическими трещинами Европы, и чем ближе к кратеру, тем сильнее.
Но Ася, одна из струек лавы, не стремилась обратно в кратер; хотела она того или нет, она двигалась по склону, который был обращён к Западу. А может быть, не к Западу, а к определённому месту, к некоей точке притяжения на этом Западе? Ася противилась этой мысли. Но противятся обычно лишь тому, что угрожает, что имеет над тобой власть. Ася могла сердиться сколько ей угодно — её душа, её тело не принадлежали ей целиком. Другая кровь смешалась с её кровью. Наша странница никак не могла избавиться от неё. И сама не раз в этом убеждалась. Когда ей окольным путём предложили передать товарищам по борьбе отчёт о тайных переговорах, свидетельницей которых она была по роду своей работы, Ася отнюдь не смутилась. Излишняя деликатность была неуместна в отношении врага, и всё же она не смогла исполнить просьбу: какая-то рука, какая-то узда её сдерживала; она пыталась пренебречь этим, встала на дыбы; но рука, узда её осадили. Она грызла удила. Она слишком хорошо чувствовала, чья гордая щепетильность её сдерживает, слишком хорошо знала эти удила, которые кровавили ей губы. Она всё ещё ощущала привкус железа у себя во рту… Но как далеко был
Ася не принадлежала к женщинам, которые способны долго себя обманывать. Она умела видеть то, чего не хотела видеть. Итак, её всё ещё крепко держит этот отвергнутый, ненавистный Марк. Что в нём такого? Почему она никак не может от него оторваться? Десятки раз ей представлялся случай найти ему замену. Ничто не препятствовало… И всё-таки она этого не сделала. В последнее мгновение между ними становился тот, другой. Нет, нет, не другой, а он — один и единственный… Почему единственный? Ведь раньше он единственным не был. Почему же он стал им теперь? Ася негодовала, поносила его, сбрасывала с него все покровы, чтобы сбить цену, как хозяйка, которая с презрением разглядывает на рынке тощего зайца, щупая ему торчащие рёбра. Некрасивый, поджарый, слабый и необузданный, нежный и грубый, быстро воспламеняющийся и так же быстро остывающий, посредственный и страстный любовник — прямо сказать, дичь незавидная…
«Получайте обратно вашего зайца, пусть берёт его кто хочет!.. Мне его и задаром не надо…» — И шварк его о прилавок.
Но, едва швырнув:
«Нет, нет, беру! Заверните!»
Только пусть бы он оставил её в покое, перестал преследовать. Чтобы избавиться от наваждения, она согласилась на любовное свидание… И не пошла. «Жди! После дождичка в четверг!..» Единственный, кто чуть не преуспел, был довольно-таки дерзко ухаживавший за ней Жан-Казимир. С ним она встретилась: дело в том, что он для неё был как бы alter ego Марка, только отражённый в кривом зеркале, а ему, разбойнику, возможно даже в пику Марку, захотелось обчистить чужое гнездо. Но лишь только Ася поняла это (понять было нетрудно), как она метнула в него бешеный взгляд, возненавидела себя, возненавидела и запрезирала, он стал для неё пустым местом, гаже грязи на башмаках.
