«Марк, мой Марк! Что толку в том, что я от тебя бегу, к чему эти постыдные уловки? Прячусь, а сама стараюсь приблизиться к тебе. Чем ты меня к себе привязал?.. Тем, что какой бы ты ни был, а мой!»
Этот внутренний монолог Ася произнесла, стенографируя секретное совещание в кабинете своего шефа, представителя крупного промышленного картеля. Марк, её Марк, внезапно как коршун упал на неё с высоты и накрыл своими широкими крыльями и худущим телом.
«…Мой худышка! Противная моя птица! Мой тощий заяц! Одна кожа да кости, ноги как жерди, острые коленки, руки грубые, ласковые, горячие руки, — какие они оставляют синяки!.. А твой гнев и твои слабости, а твои ласки и твои оскорбления, то ребяческие, то палаческие; твои муки, твои сомнения, чем донимал, чем бичевал, вымаливая под конец ласковое слово в утешение и ища моей груди, зубами и губами… Зверёныш! Любимый!.. Я отомстила… Мало!.. Кусай ещё! Кусай больней!.. Ах, как бы мне хотелось и тебя заставить вскрикнуть!..»
Она, не сознавая, писала всё это, а потом нашла в застенографированном виде среди данных о поставках угля и стали. Удивительно ещё, как она его не нарисовала, своего Марка во всей красе (и худобе). Она даже рот разинула, когда, очнувшись, увидела эти каббалистические страницы; и, сжав губы, затряслась от внутреннего смеха.
«Марк, мой Марк!.. Стоит ли дальше себя обманывать? Всех удаётся мне обмануть, всех, кроме себя…»
Теперь она вынуждена была признать, что любит в нём всё, и даже то (быть может, особенно то), что всего больнее ранило её… Когда она сравнивала его гордую непримиримость, даже жестокость, его независимость, даже бездейственную, бесцельную, с дряблыми душонками, замешанными на грязи и плевках, — всё в Марке казалось ей прекрасным, здоровым, всё годилось, ко всему она тянулась, даже если ей суждено было пораниться в кровь об её Марка.
«Он мне нужен! И я хочу его… А если он больше не хочет?.. Ну что ж, тем он мне нужнее! Вот ещё! Мы его и спрашивать не станем!.. А если всё-таки поздно? Если он построил свою жизнь заново? Придётся перестроить — вот и всё!»
И всё же Ася была неспокойна. Она ничего не знала о нём.
В письмах, которых Ася ждала, как нищий — подаяния, Аннета писала о себе, писала о ребёнке и ни слова о том единственном, чьё имя она хотела прочитать и о ком сама не смела спросить. Коварный Жан-Казимир в отместку Асе (а не потому, что считал это важным) передал ей ходившие по Парижу сплетни насчёт выловленной из Сены голубки; посвящённым давалось понять, что она угодила не из огня да в полымя — из одной реки в другую. Ася поняла намёк[278], вонзила ногти себе в ладони:
«Дешёвая комедия!..»
Будь Ася на мосту Сен-Мишель, она уж придержала бы голубкин клювик под водой.
«Ишь ты, какую себе роль придумала! Ну и доигрывай до конца!..»
Ася вернулась в Париж. Она уже несколько дней колебалась, каждое утро укладывая, а вечером разбирая чемодан. Весть из Парижа заставила её решиться. Она села в поезд. Пусть она не увидит Марка, она всё-таки будет ближе к нему. Впрочем, складывать оружие Ася отнюдь не собиралась! В поезде, который мчал её обратно в Париж, упрямица с особенным пристрастием пересматривала «дело» от начала и до конца. Она признавала, что жестоко оскорбила Марка; соглашаясь выйти за него замуж, она знала, что он за человек, чего он от неё ждёт, чем он никогда не поступится, и, как бы ни относилась к этому сама, была полна решимости честно следовать нравственным и общественным принципам своего спутника. Она готова была допустить, что в порыве гнева он мог её ударить, даже убить. Ну что ж, «у каждого ремесла свои опасности», как сказал один король, падая пронзённый кинжалом. Каждый обязан отвечать за последствия своих поступков. Но то, что он её оскорбил, облил презрением — этого она вынести не могла. Страдала не только гордость Аси, страдало и её чувство справедливости. Она не отдавала себе отчёта (а может быть, и отдавала), что страсть Марка к ней всегда оставалась равной по силе его презрению и что причиной этого презрения была неразделённая страсть. Она могла вынести от него всё, всё, кроме презрения. И даже сейчас, в грохочущем вагоне, шум крови заглушал грохот колёс, и она повторяла:
«Никогда ему этого не прощу!»
Она повидалась с Аннетой. Повидалась с Ваней. Они беседовали обо всём, кроме Марка. Аннета намеренно о нём не заговаривала: пусть мнительная гордячка заговорит о нём первая. Но Ася предпочла бы до крови искусать себе губы, чем произнести это имя. И всё-таки она чуть ли не каждый день заходила к Аннете, пользуясь любым предлогом; и всё ждала, — обе они ждали, — не сорвётся ли имя Марка с языка собеседницы. Но Ваня, у которого не было особых причин молчать, а возможно даже имелась причина заговорить, по наущению бабушки, спокойно и не без важности спросил:
— А когда ты будешь опять спать с папой?
Ася побледнела, покраснела, вскочила злобно, насупив брови, вся ощетинившись, и ушла. Но на лестнице рассмеялась:
— Вот шельмец! Этакая мартышка!
