Затем она подумала, что, должно быть, его подучила Аннета и, в наказание, дала себе слово не показываться здесь целый месяц. Она выдержала характер неделю, после чего стала бывать у Аннеты каждый день. Но по-прежнему была полна решимости не уступать.
Марк был не менее упрям. Он, правда, держался с матерью откровеннее. С глазу на глаз он с грустью припоминал прошлое и не боялся признавать допущенные промахи, не чужие, а свои собственные, говорил о своих ошибках и том непоправимом, что они совершили. Между матерью и сыном происходили длинные диалоги, прерываемые долгим молчанием, нежные, горькие, иронические и безличные диалоги о безумстве любви, желающей поработить себе другое существо, о её деспотической требовательности, насилиях и ребяческом неистовстве, о её разрушительной ревности. Как глупо и как обидно!.. Аннета смотрела на осунувшееся, преждевременно постаревшее лицо своего мальчика, на новые морщинки, которые обозначились у его глаз, складки в уголках рта, не прежние язвительные, а скорее усталые. И сердце её сжималось. Но она знала: рана, нанесённая копьём Ахилла, исцелится только его же копьём. Чтобы им вооружиться, врагу стоило лишь протянуть руку. Но оба безумца упорствовали. Аннета знала, что они любят друг друга и желают сближения; но ни один не желал сделать первого шага. Если уж говорить об их желаниях, то, казалось, у них была лишь одна мысль: как бы вернее себя погубить.
Сами они дошли до предела, не могли больше жить, не видя друг друга. Марк узнал, что Ася снова в Париже, и Аннета предупредила обоих о днях и часах, которые она отвела каждому, с тем (как говорила эта мудрая женщина) чтобы избавить их от тягостной встречи. В эти дни каждый старался тайком увидеть другого возле дома Аннеты, оставаясь сам незамеченным. Но забавнее всего было то, что, играя в прятки, каждый воображал, будто играет лишь он один. И всякий раз, когда, забившись в подъезд магазина, он или она ловили взглядом знакомый силуэт, сердце готово было выпрыгнуть из груди, и они едва удерживались, чтобы не ринуться из своей засады, или же, напротив, с трудом удерживались на ногах, обливаясь холодным и горячим потом; и домой возвращались обессиленные, разбитые волнением, с пересохшим ртом. И весь день шёл насмарку.
Так долго продолжаться не могло. Рано или поздно они должны были встретиться. Марк в этот день зашёл к матери. Аннета решилась, наконец, заговорить с ним о примирении, но Марк отказался наотрез и резко, даже грубо, оборвал разговор. Ася дежурила на противоположном тротуаре, напротив подъезда; укрывшись за грузовиком, она ждала, когда Марк выйдет. Но он всё не показывался. Ася не выдержала. Пересекла улицу и вошла в дом. Она только хотела быть поближе к Марку. Она стояла в подъезде и прислушивалась. Когда на четвёртом этаже у Аннеты хлопнет дверь, она успеет удрать. Дверь хлопнула, но Ася двинулась наверх. Воля тут была ни при чём, ноги сами несли её. Она поднималась как лунатик. Без мыслей. Но зато обострившийся слух, как резонатор, усиливал звук шагов того, кто спускался вниз. Они столкнулись на полпути. Ася дошла до площадки второго этажа. Тремя или четырьмя ступеньками выше, там, где лестница круто заворачивала, показался Марк. Вся кровь в них остановилась, но оба продолжали шагать словно автоматы. Вместо того чтобы подождать на площадке, Ася, растерявшись, всё поднималась по узким ступенькам, где с трудом могли разойтись двое. Они прошли, опустив глаза, прямые, натянутые, почти задевая друг друга, чуть не падая; Марк прижался к стене, Ася перевесилась через перила. У него перехватило дыхание. Она, стиснув зубы, громко втягивала воздух ноздрями…
Вот они разошлись… Марк был уже на площадке. Оба разом обернулись. Бросились друг к другу… Марк обхватил колени Аси, стоявшей на две или три ступеньки выше. Голова его была на уровне её живота, и он уткнул в него лицо, в это предательское чрево, в это священное чрево — его приют, утраченный и вновь обретённый!.. Ася, потеряв равновесие, поскользнулась и очутилась на площадке; губы её касались его губ: плотину прорвало…
На шум отворилась дверь в нижнем этаже. Они отскочили в разные стороны. Что им делать? Куда бежать, чтобы раствориться в бездне вновь обретённой радости? К нему? К ней? У них не было сил идти, они не смогли бы пробиться сквозь толпу прохожих на улице. И не хотели, чтобы людской поток поглотил их любовь… Оставался единственный выход: они кинулись наверх, к двери на четвёртом этаже!
Аннета отворила. Увидела, что руки их сплетены, что они пожирают друг друга глазами, как любовники на фреске Рафаэля в Транстевере. Она не выразила удивления. Засмеялась от радости и поспешила стушеваться. Они бросились во внутренние комнаты. Ничего не было сказано. «Счастливые народы не имеют истории…» Аннета закрыла за ними дверь своей спальни. Они провели там всю ночь.
