Мать сидела у изголовья ребёнка в другой комнате. Она шепталась с малышом. Он был очень доволен, заинтригован, задавал вопросы, но о многом догадывался сам. Уснул он со счастливой улыбкой, уцепившись за бабушкин палец…
И ночь напролёт Аннета пестовала израненное счастье, любовь, лобзающую кровавые свои рубцы, блудного сына, а также дочь, что потеряли и вновь обрели приют. Они вернулись. Они с ней, здесь, за этой стеной, возле которой стоит её кровать. И мать блаженно прижимала руки к чреву. Прижимала в нём двух своих детей.
«Он её пымал, во сахарные уста целовал, туго к сердцу прижимал. Они тут полежали, ну, немножко из прочего чего-нибудь сделали. Взял да будет, не скажу».
Так говорится в народной сказке о «Марье-Красе, Чёрной косе», которую Ася, сама «Чернокудрая краса» и неистощимая сказочница, множество раз рассказывала Ване.
Но этот месяц не походил на тот, первый, медовый. Уже иссяк мёд цветка, мёд весны. И взамен его мёд осенний (а ведь оба они были ещё так молоды), живица сосны, острое печальное благоухание, смуглое золото мёда. А как она жжёт, любовь, созревшая в муках. Она уже не расточает себя в пустой игре. Ничего не нужно — только бы чувствовать здесь, совсем рядом, родное присутствие. И вновь и вновь всеми своими чувствами, всем, что отпустила нам жизнь, стараешься ощутить это тело, данное нам судьбой, — слишком тесное вместилище, предел, начертанный и сковывающий человека и всё же не могущий вобрать его целиком… «Любимый мой, любимая, да это вправду ль ты?»
И они снова обессиленные опускались на ложе.
Ящерица дремлет, приоткрыв глаз… Око впивает солнечный свет. Око незрячее. И зряч теперь только бок, прижавшийся к стене, горячее тельце, распластанное на камне. «Ты? Ты здесь?»
И нет сил даже пошевелиться… Непомерная усталость, усталость веков, которую не сразу избудешь. Ты, познавший ночное бдение, думал ли ты, что придётся навёрстывать эти бессонные ночи?.. Даже когда им казалось, что они спят, в долгие месяцы, прожитые далеко от родной земли, они изнемогали под бременем страданий и битв, их подтачивало ненасытное сожаление… Теперь, когда они обрели друг друга… «вновь обрели» друг друга, у них не хватало сил владеть своим достоянием; и с них достаточно было знать, что тот, другой, рядом, у сердца.
«Ты спишь, и ты моя, я твой, и я сплю»…
Ася спит, спит… так она и будет спать, спать…
А когда они пробуждались (кто минутой раньше, кто часом позже, но ни разу одновременно), каждый упивался созерцанием другого, спавшего рядом. Подобно Психее со светильником в руке, они придирчиво изучали любимое тело, лицо, как книгу уязвлённой любви, надеясь, что во сне она выдаст себя. Оба, содрогаясь, угадывали тайну мук и бунта, которые за месяцы разлуки оставили след своего когтя на таком знакомом и таком неузнаваемом теперь лице. Оно прежнее, но оно другое. Что же изменилось? И когда один, вглядываясь, как в зеркало, в лицо уснувшего, вопрошал его тайны, он читал в нём отражение, отблеск своих черт: ведь и он, тот, кто бодрствует и наблюдает, он тоже не тот, он уже другой… Что же изменилось?.. В обоих совершалась глубокая работа пахоты. Прошёлся лемех плуга, и заколосилась нива…
Самая первая. Первый колос иной любви. Та, что была вчера, сожгла себя. Родилась новая. Любовь, вскормленная благодарностью и страстным самоотречением. Оба, ценою мук, почувствовали, что они значат друг для друга, и поняли, что жить друг без друга не могут. Гордыня, которая сталкивала их как врагов, сокрушена. И какое счастье, что она сокрушена! В сердце отворилась дверь, куда теперь мог безбоязненно войти другой…
«Я твоё обиталище! Живи во мне! Если ты не заполнишь меня, я — как пустыня… Какое чудо, говорил Горький, любить человеческое существо. Почему это, а не то? Не знаю. Знаю только, что люблю именно это. И его любовь воскрешает меня из мёртвых… И это я, я сама послала его на крест. (Склонившись над спящим Марком, Ася касалась губами пронзённого копьём бока.) Никогда, никогда он не будет больше страдать по моей вине!..»
