И в глазах проснувшегося Марка она читала тот же страх причинить ей боль, ту же нежную заботу. Недаром, видно, помяла их жизнь, каждый мгновенно угадывал даже легчайшую дрожь, пробегавшую по коже любимого. Взаимная заботливость, проявлявшая себя в сотне неуловимых мелочей, лепила их души. Каждый тайком ломал себя, лишь бы доставить другу радость. Каждый старался обуздать себя, свои порывы, свой нрав, лишь бы не оскорбить и не задеть любимого. Оба жили в непрерывном состоянии смирения, а ведь смирение отнюдь не было их добродетелью. Теперь уже стало не важно доказывать свою правоту наперекор другому. Куда лучше оказаться неправым вместе с любимым. Ася не пыталась уже погонять Марка за положенные ему границы; в эти дни, дни «обретения», она черпала радость в том, что приноравливала свой шаг к шагу друга. С неё довольно было сознания, что они идут рядом.
«Шагай как тебе угодно! Не торопись! Я с тобой, и у нас впереди ещё много, много времени!..»
Если даже Марку не удастся, не сломив свой нрав, достигнуть цели, которая казалась Асе столь естественной, что ж, Ася теперь не стремилась достичь этой цели без Марка. Её первая забота, первый её долг и её счастье заключались (она всем сердцем ощущала это теперь) в том, чтобы помочь любимому быть самим собой; он был её сыном, настоящим сыном, — даже больше, чем маленький Ваня; маленького она носила под сердцем положенное время, а своего большого сына она постоянно носит в своём чреве, она его создаёт, она, как наседка, высиживала его своей нежностью, дала ему свою кровь… Ей вспоминались слова Аннеты, сказанные на следующий день после разрыва:
— Мы ведь матери. И мы обязаны жалеть наше дитя.
Как-то раз, когда они были вдвоём, Ася вернулась к этому разговору:
— Вы тогда сказали правду. Даже в объятиях любимого среди всех прочих чувств самое могучее (и самое смутное, но сейчас оно стало для меня совсем понятным) — это чувство, что ты мать. Он в нас, и нет выше блаженства, как баюкать в недрах всего своего существа того, кто берёт нас, сам отдаваясь, — баюкать наше большое дитя.
Аннета сказала:
— Только не нужно показывать это слишком явно. Разумная мать умеет щадить самолюбие своего маленького, который вообразил себя взрослым. Она должна постичь благую науку — служить ему опытным полем, пусть упражняет, неуклюжий, свою зарождающуюся силу, хотя бы в ущерб нам. Мать терпеливо сносит все его несправедливости и даже находит в них тайную усладу. Мы делаем мужчиной того, кого любим, и наше дитя становится взрослым нам на беду. Это любовь. Любовь начинается раной.
— Но ведь я нанесла рану ему, моему большому ребёнку. Я не была разумной матерью.
— Разумной матерью делаешься, лишь побывав сначала неразумной.
— Стало быть, по-вашему, мудрые девы — это те, что вчера ещё были не мудрыми? Значит, вы не закрыли бы перед ними своих дверей?
— Я отперла бы им с бо́льшей охотой, чем мудрым девам, которые отказались поделиться своим маслом. Не так уж я верно следую евангелию.
— Да, вы поделились со мной маслом, и вот мой светильник снова горит. Жених вернулся. Он со мной, со мной, и я берегу его, никто не загасит теперь мой светильник… «При лунном свете»… Я охраняю мой огонь.
Марк смотрел на склонившуюся над ним полунощницу со светильником в руке. Видел, как старательно загораживает она ладонью огонёк, оберегая от любого дуновения пламя вновь вспыхнувшей любви, видел игру розоватых отблесков на её нежном, озабоченном лице. Старание Аси защитить его свободу не прошло для Марка даром. Он был тронут, видя, что она чуть ли не готова поступиться ради него своим собственным законом. Но не такой был Марк человек, чтобы принять этот дар. Он лишь явственнее ощущал свои собственные обязанности по отношению к ней. Она верит в него, значит он обязан стать достойным её. Только бы не обмануть её чаяний! Идти вперёд! Идти до конца! Но это отнюдь не означает, что он согласится пожертвовать ради неё своей прирождённой искренностью. Марк знал (и она теперь знала тоже), что если он, по слабости поддавшись ей, изменит себе, он изменит также и ей. К семейному очагу он принёс свою искренность, и теперь она стала их общим достоянием. Надо было лишь зорко следить, чтобы она, упаси боже, не осталась втуне, надо было, чтобы эта внутренняя сила свершила положенное ей, чтобы она, как весенний поток, пробила себе русло среди скал. Надо было найти отгадку противоречивым требованиям рассудка. И тогда все те законы, которые сшибались в душе Марка, дадут искру. Возникнет новый закон, объемлющий все другие.
