Так проявляло себя неожиданное свойство любви — новой любви, которая, нанеся Марку рану, тем обновила его кровь. Ибо освободив его от многих уютных иллюзий, которые вслепую создаёт жизнь, от эгоизма плоти — этой безумной жадности обладания, — любовь освободила его также и от эгоизма духа, самого пагубного эгоизма, эгоизма идей и абсолютов мысли. Она помогла его жизни перейти из одной сферы в другую, из плана индивидуального в план социальный. Подобно тому как в эти первые месяцы Vita Nuova[281] Ася могла черпать счастье, только верно служа Марку, поступаясь своей независимостью и своей гордыней, Марк готовился принести в жертву свой беспорядочный индивидуализм, подчиняя его требованиям общественной деятельности и борьбы, и всё это, неведомо для него самого, внушила ему любовь Аси. Она ничего не требовала от Марка. Она стала им, этого оказалось достаточно для того, чтобы он стал ею, и, став ею, обнаружил как свою собственную черту свойственную Асе первозданную силу инстинктов. Само собой разумеется, подобное взаимопроникновение мыслей возможно лишь в экстазе первых недель любви, когда они вновь обрели друг друга. Со временем этот узел ослабнет, и снова вернут себе независимость, снова потекут рядом две внутренние жизни. Таков закон. Но всё равно, оба надолго сохранят память об этих мгновениях, когда они проникали друг в друга, сливались душой и каждый был не столько собой, сколько другим. Даже во рту они ощущали вкус чужой души. Но если бы даже они пожелали смыть его с языка (в иные часы это наваждение сушило как лихорадка), не нашлось бы воды, способной освежить нёбо. Приходилось жить со своей болью — со своим блаженством, — когда к твоему телу привита чужая душа. Она пульсировала словно зуб, готовый вот-вот прорезаться. Новые зубы. Подобно молодому животному, они искали, что бы погрызть, дабы скорее прорезались зубы. Их томил голод. Они изголодались по действию.
Между ними сохранялась разница. Голод Аси был скорее наслаждением, — здоровая и беспечная, она как бы говорила: «Я голодна, и я ем… Тем хуже для того, кого я ем!» А Марк, даже и голодая, не забывал о том, что и тот, кто ест, и тот, кого едят, имеют право на жизнь. В своём поступательном движении жизнь шествует по трупам. Каждое истинно новое общество вырастает на развалинах того, что было до него, было прежде. И руины эти — не бесчувственный камень, а живые тела с живою кровью. Чтобы узнать вкус крови, Марку достаточно было лизнуть собственные раны; в той битве, которую он сам желал начать, он сообразно особенностям своей натуры находился как бы разом по обе стороны баррикады: он наносил удары и получал их сам. Жестокость битвы он ощущал за двоих — за того, кто получает удары, и за того, кто их наносит. Да и идеология борьбы плохо уживалась с его собственной идеологией: этот дух пролетарской массы, этот диалектический материализм оскорбляли его лично в его аристократизме закоренелого интеллигента-индивидуалиста, который просто не может обойтись без веры в особые права интеллекта и своей касты — с ней он себя отождествляет, а перестав верить, гибнет!..
